увидеть тебя без одежды с того самого дня на пляже. – Он прикрыл глаза, из горла у него вырвалось почти рычание. – О боже, тот поцелуй!

Грудь у нее затопило теплом. Он тоже, тоже это почувствовал!

– Я думала… – Веки у нее затрепетали. Руки Джейка творили с ней свое волшебство. – Я думала, ты просто мне подыгрываешь, чтобы помочь. А сам равнодушен.

– Как я мог остаться равнодушным? Ты же… – Он осекся, оборвав фразу, потому что сидящая у него на коленях Лидия начала двигаться. Джейк с хриплым стоном уронил голову ей на плечо, бормоча что-то бессвязное. А потом снова поцеловал ее, притянул, вжимая в себя с голодной страстью, от которой внутри у нее все так и скрутило, а сердце загрохотало в ушах.

Дальнейшее слилось в череду ярких вспышек. Сердца их бились напротив друг друга, губы встречались, тело искало тело, снова и снова теряясь в волнах наслаждения столь глубокого, что Лидия боялась утонуть в этих волнах. А где-то глубоко внутри, очень тихо, почти неразличимо среди неистовства самых разных чувств и ощущений, сотрясавших все ее существо, какой-то крохотный тихий голосок твердил: «Вот оно. Вот чего ты искала все это время». Именно это вот. Уверенность, что она находится именно там, где должна находиться.

А потом из ниоткуда, из темноты донесся срывающийся, напряженный голос Джейка. Всего пять слов, но их хватило, чтобы вышибить у нее из груди весь воздух.

– Ты лучше всех, Лили Беннет.

Глава двадцать седьмая

Лидия проснулась перед рассветом, высунутые из спальника руки стали ледяными от холода. В первое мгновение она не понимала, где находится, но стоило все вспомнить, как мозг затопили образы минувшей ночи.

Джейк под звездами, такой непривычно уязвимый и беззащитный.

Джейк, склоняющийся первый раз поцеловать ее, бережный, но решительный.

Джейк в тот момент, весь покрытый испариной, глядящий ей прямо в глаза в миг наивысшего, торжествующего наслаждения. Вот только в этот миг на губах у него было не ее имя, а имя Лили.

У Лидии сжалось горло.

В самом начале ложь казалась такой незначительной, такой невинной. Велика ли беда, что Джейк не знает ее настоящего имени или что она притворяется совершенно другим человеком. Он ведь будет всего-навсего приятелем, товарищем по приключениям. Вот и все.

Но – она знала это точно-преточно – от прикосновения товарища по приключениям, даже самого случайного и мимолетного прикосновения, кожа у тебя не начинает пылать огнем. От взгляда товарища по приключениям грудь у тебя не переполняется счастьем, пусть даже он смотрит на тебя как на самую прекрасную женщину на свете. И уж точно твое лживое сердце не разбивается на куски всякий раз, когда товарищ по приключениям называет тебя чужим именем.

И все же, хотя при мыслях о ловушке, в которую она сама себя загнала, в груди у Лидии начиналась тихая тревожная дрожь, гораздо сильнее была вибрация совсем иного рода. Она, конечно, должна была бы заранее догадаться, что Джейк окажется хорош в постели, – боже ты мой, а в чем он не был хорош? – но дело было не только в этом. В том, как он целовал ее, какие узоры вычерчивали его руки по ее телу, сквозила некая особая связь, непривычная искренность. Ни сурового долга оправдывать ожидания, который она всегда ощущала с Адамом, ни акробатики мимолетной интрижки с Мэттом-не-то-Марком.

На несколько прекрасных часов во всем мире словно бы остались только они двое – а все остальное исчезло, растворилось. В эти часы для Лидии не существовало ничего, кроме губ Джейка, прижимающихся к ее коже, руки, перебирающей пряди ее волос, его жаркого шепота у нее над ухом.

Вот только слова, которые он ей шептал, предназначались совсем другой женщине.

Она вздохнула, зарываясь поглубже в безразмерный спальник Джейка, нащупывая ледяными руками его самого – такого теплого и гладкого, – прижимаясь к нему покрепче. Он чуть пошевелился, но не проснулся, и она обрадовалась возможности полежать еще немного у него в объятиях.

По ее представлениям, через час-другой должно было взойти солнце – а тогда уж совершенно неизвестно, останется ли хоть что-то в мире таким же, как прежде.

Потому что этой ночью, содрогаясь от наслаждения, Лидия вдруг очень четко поняла: если она хочет иметь хоть какое-то будущее с Джейком, необходимо сказать ему, кто она такая на самом деле.

Но как, как это сделать – теперь?

Теперь, когда Джейк наконец открылся перед Лили, как обрушить на него известие, что она и не Лили вовсе? При одной только мысли о том, чтобы потерять его, добровольно отказаться от человека, в которого она умудрилась так безоглядно и так незаметно для себя влюбиться, к глазам подступили слезы, а во рту появился противный кислый вкус.

Черт!

Она немного поплакала, безмолвно роняя слезы на нейлон спального мешка, а потом снова заснула глубоким тяжелым сном без сновидений. А когда снова проснулась, Джейк как раз тоже заворочался в полусне, обхватил ее одной рукой и притянул к себе.

Она могла рассказать ему все прямо тогда, на месте, надеясь, что еще не развеявшиеся отголоски этой ночи помогут как-то загладить обман. И все же не рассказала. Продолжила цепляться за ложь, отчаянно пытаясь выиграть хоть немного времени до неминуемого – она ведь знала, что этот исход неминуем, – взрыва.

– Доброе утро, – пробормотал Джейк у нее над ухом, и от звука его хриплого заспанного голоса у нее по спине снова побежали мурашки. И, когда она повернулась в его объятиях, чтобы заглянуть ему в лицо, в груди у нее снова возникла та же дрожь. Лидия несколько секунд разглядывала его, легонько вычерчивая кончиками пальцев контуры его лица, вбирая его в себя, запоминая в самых мельчайших подробностях изгиб улыбки и крохотные веснушки на щеках, которые не видела в темноте минувшей ночи.

На свой собственный лад она пыталась рассказать ему, кто она на самом деле, и понял он или нет, но, когда он снова потянулся к ней, в ласках его сквозило что-то другое, чем ночью. Поцелуи были медленнее, томительнее, пыл новизны сменился в них жаром страсти, руки Джейка касались ее кожи иначе, увереннее, задерживаясь там, где ночью скользили без остановки. Как будто он тоже пытался запомнить ее, изучить на ощупь и на звук, унести с собой тепло ее прикосновений, очертания ее тела, тихие звуки, что срывались с ее губ, когда он притянул ее к себе. И, когда чуть позже они слились, его тихий возглас звучал почти молитвой,