известно. Но дети не сочли нужным сообщить правду своей матери с Юпитера. Впервые она услышала эту новость от мужа.

В семье Иёко была самой впечатлительной, и такая новость вместе с обманом потрясли ее до глубины души. Она ни на йоту не сомневалась, что муж сказал правду. Иёко чуть не лишилась чувств от горя, хотя к ее горю примешивалось и ущемленное тщеславие. Ее семья знала то, чего не знала она, у них был общий секрет, а ей доверили только кухню. Это очень сильно задело ее гордость.

Иёко чувствовала, что члены ее инопланетной семьи сговорились против нее ради одного секрета. Каким бы человеческим ни был этот секрет, они держались за него с поистине сверхчеловеческой интуицией. Иёко уже давно опасалась, что невероятно одаренные муж и дети поглядывают свысока на ее приземленную впечатлительность и старомодное упрямство. Ей была невыносима мысль, что она может остаться в стороне. В этот важный момент под влиянием слабой интуиции в ней взыграло тщеславие, и она отчаянно попыталась притвориться, что в курсе тайны, которую от нее скрывали.

Иёко повалилась на край кровати и зарыдала:

– Прости меня… я знала… знала… просто не могла тебе сказать!

После этих слов глаза Дзюитиро помертвели. Теперь они напоминали пересохшие колодцы. Он тихо сказал жене, чтобы она шла домой: этой ночью помощь не нужна. Ему надо побыть одному и подумать. Иёко решительно воспротивилась, но Дзюитиро настоял на своем. Это была его первая ночь в одиночестве с того дня, как он оказался в больнице.

* * *

Дзюитиро в полной мере осознал, как страшно остаться одному ночью в больнице. Время от времени из соседней палаты доносился гул спускаемой в туалете воды. Жалкие физиологические выделения одинокого больного человека. Около девяти часов он услышал шум в одной из палат напротив. Поднялась суматоха, раздались приглушенные всхлипы, торопливый топот. Затем наступила гнетущая тишина. Дзюитиро почувствовал, что в той палате поселилась смерть. Смерть включилась автоматически, словно красная лампочка на измерительном приборе.

Дзюитиро подумал, как сильно полюбил это мир и человеческую жизнь с тех пор, как поселился на Земле. Но эта мысль его не удовлетворила. Сам он почти не жил! О чем жалеть? Он оставил жизнь людям.

И все же Дзюитиро никак не мог понять, почему тяжелая болезнь этой временной оболочки вызвала у него такой страх и ужасное уныние. Людей мучила непостижимость смерти, его же удивляла неспособность постичь страх перед смертью и силу ее влияния на все сущее.

По сравнению с ничтожностью человеческой жизни, которая прошла мимо него, неожиданно подкравшаяся смерть влияла слишком мощно и безосновательно. Это озадачивало Дзюитиро. Если это бремя и есть реальное ощущение человеческой жизни, возможно, он впервые начинал жить.

Картины полного уничтожения человечества, которые когда-то живо вставали перед ним, внезапно утратили силу и почти исчезли из мыслей. Он несколько раз пытался снова переключить внимание на гибель человечества, но поблекшая концепция ускользала быстрее, чем песок утекает сквозь пальцы.

Человечеству грозила неминуемая смерть, и при этом оно набралось наглости и бессердечно насмехалось над Дзюитиро, который лежал в больнице на смертном одре. Люди кричали в унисон и, казалось, мчались сломя голову к широкому полю, где их ждали сладострастное соитие и вечная жизнь. Что происходит? Получается, не Дзюитиро бросает человечество на погибель, а человечество оставляет его на произвол судьбы.

За больничным окном ему открывалось призрачное видение – человечество, которое жило, двигалось, размножалось. Люди весело танцевали на пути к бесцельному существованию, беспорядочно двигались вперед, цеплялись друг за друга на обочинах, падали и поднимались со смехом, странными криками и плачем. Но они не останавливались. Они пели. Непристойности, которые они творили, ограничивались только воображением, их мелодии рождали жизнь… Каждая их мысль превращалась в простую, необузданную песню… По ночам в темноте повсюду мелькали зрачки, сильные и гибкие тела. Ночные заросли колыхались на ветру, словно человеческие волосы. Способен ли он любить все это?

Дзюитиро вспомнил различные символы, придуманные людьми для привлечения удачи и вечной жизни. Праздничная символика, красные и белые витые шнуры для обвязывания подарков, парящие в небе журавли, согнувшиеся под океанскими ветрами сосны у кромки воды, выброшенные на берег кучи водорослей, гигантские черепахи среди этих водорослей…

В этих чудесных вещах и явлениях, привлекавших его внимание, Дзюитиро видел молниеносные победы над временем, вечную цепь продолжения человеческого рода. Где-то вдалеке смерть подняла свои тяжелые веки и устремила на него свой взор, но он оставался на светлом берегу в мире людей, окруженный праздничными вещами.

Дзюитиро не представлял, сколько ночей пережили люди, чтобы снова собраться на этом светлом берегу, сколько раз они пели одни и те же песни. Он глядел на свои высохшие руки и представлял бренную, но живую и блестящую человеческую плоть. Малейшая царапина вызывала кровотечение, однако плоть сияла, как зеркало, отражавшее солнечные лучи. Человеку не суждено выйти за пределы своего тела ни на миллиметр, но в то же время его телесная оболочка превратилась в хрупкую и неустойчивую «береговую линию», отделяющую бескрайний океан космического пространства от такого же бескрайнего внутреннего континента. Сила внутри человеческой плоти немного сдерживала океан, а тонкая кожа защищала тело от вторжения непрерывно накатывавшей воды. Великолепная молодая плоть закономерно стала предметом человеческой гордости, ведь она была той самой прибрежной полосой, светлой, яркой и праздничной.

Дзюитиро не мог представить, что люди бросят его и будут жить дальше, но это, несомненно, означало, что ему удалось сорвать заговор злобных пришельцев с неизвестной планеты из системы Шестьдесят первой Лебедя и одержать победу. У него зародилась мысль о принесенной жертве. Возможно, такова была воля Вселенной: пожертвовать одним марсианином по имени Дзюитиро, чтобы спасти все человечество. Просто до недавнего времени он об этом не знал.

Вселенская воля направила его на Землю, и теперь он робко смотрел туда, где пребывала эта воля. Это место лежало далеко за пределами пропахшей дезинфекцией маленькой больничной палаты с холодным белым потолком, в абсолютной бездне, где тьма была светом, а свет – тьмой.

Вход в палату закрывала занавеска, сквозь стены доносилось бормотание пациентов, которые никак не могли уснуть. Где-то зловеще заверещал телефон. В коридоре зашаркали шаги, снова раздался гул смываемой в унитаз воды. В большой больнице посреди ночи Дзюитиро не сводил глаз с блеклого беленого потолка. Дежурная сестра прошелестела белой накрахмаленной юбкой мимо корзин с увядшими цветами, которые принесли больным посетители. На ночь корзины выставляли в коридор. Легкое шуршание цветов подтверждало их отрешенное увядание.

Если высшая воля Вселенной направлена на то, чтобы