пирожок с потеками начинки. Не видя ничего вокруг, бывший беспризорник проглотил его за два приема — как показалось Ресселу, не пережевывая, — а затем выудил из мусорки пакет с крошками соленого печенья и принялся облизывать пальцы. На его бледном лице, обычно сохранявшем отрешенно-непроницаемое выражение, проступило подлинное блаженство.

— Энди! Прекрати немедленно! — сердито воскликнул Джон, направляясь к нему.

Мальчишка отпрянул и сунул чужие объедки под кофту. Пожилая женщина в соседнем кресле приподняла надвинутую на лицо шляпу и шумно вздохнула. Рессел сделал шаг назад и убрал руки за спину.

— Послушай, я не собираюсь отнимать у тебя еду. Но это не еда, это мусор. Он уже никуда не годится, понимаешь?

Мальчик смотрел в пол. Тонкие пальцы сжимали оберточный пластик.

— Не понимаешь, — подвел итог Рессел и тут же обнаружил одно обстоятельство, сути которого все это время не понимал сам: Энди давным-давно хотел есть. Джон привык ориентироваться на собственное чувство голода, нечасто заявлявшее о себе в полную силу, и напрочь забыл, что мальчишка в последний раз ел задолго до посадки на корабль Гарриса. Ресселу стало стыдно.

— Вот что: давай ты отдашь мне все эти отбросы, а взамен мы пойдем в какой-нибудь буфет, и там ты слопаешь все, что в тебя поместится. Договорились?

Энди отскочил в сторону и задел бак. По залу прокатился звук удара, за ним последовал еще один: рюкзак Джона, оставленный без надежной опоры, с грохотом завалился набок. Люди поблизости зашевелились, желая узнать, что произошло; вскоре две фигуры у мусоросборника оказались в перекрестье любопытных взглядов. Женщина в шляпе что-то говорила соседу, жестом указывая на мальчишку. Рессел решительно схватил Энди за руку и потащил прочь.

У первого попавшегося прилавка Джон заплатил за два комплексных обеда и принялся наблюдать за поглощением. С первым набором блюд Энди расправился за минуту: суп он залил внутрь себя, как заливают в баки горючее, а все прочее побросал сверху и замер, необычайно довольный, прислушиваясь к таинственному бурлению в животе. Джон воспользовался перерывом и показал ему на стул.

— Есть удобнее сидя, разве нет?

Энди быстро взглянул на Рессела из-под волос и потянулся за добавкой. Когда на столе осталась единственная нетронутая порция, Джон придвинул ее к себе.

— Пока хватит. Мне не жалко, но ты лопнешь, — и, слегка терзаясь угрызениями совести, он доел солоноватое овощное месиво.

На выходе из буфета Энди подобрал со стойки для грязной посуды раздавленное пирожное и запихнул его в рот еще до того, как Рессел успел измыслить комментарий к этому событию. Плюнув на все его замечания, мальчишка обследовал урны, которые попались на пути к брошенному рюкзаку. Добытое он частью проглотил, частью рассовал по карманам. После двух или трех попыток прекратить это непотребство, не полагаясь на силовые методы, Рессел сдался. Он понял: во всем, что касается еды, Энди долго еще не сможет терпеть никаких ограничений. И, в общем-то, удивляться здесь было нечему. Джон подавил навязчивое желание посетить курилку и подумал о том, что следить за мальчишкой — дело трудное и ужасно неблагодарное.

Между тем Энди все чаще зевал и тер глаза. Оживление, вспыхнувшее в нем за едой, постепенно угасало. Он с ногами забрался в кресло, уперся локтями в согнутые колени и, спрятав ладони в подмышки, заснул в характерной позе замерзающего бродяги. Джон объяснил это скорее привычкой, нежели холодом — в зале ожидания поддерживалась комфортная температура, но все-таки укрыл мальчишку своей курткой. Тот шевельнулся, сбросив ее на пол, и продолжил спать неглубоким тревожным сном. Джон рассматривал своего спутника, находя в его лице и всей фигуре новые черты: настороженный и чуткий, готовый в любой момент вскочить и броситься наутек, мальчишка был жалок, но не беззащитен. Очутившись в знакомой среде, Энди наполовину вышел из своего странного оцепенения — теперь он снова знал, как добыть еду, куда бежать и где прятаться. Когда он шевелился, неосознанным жестом стряхивая назад волосы, за неплотно сомкнутыми веками сверкали полоски глазных белков. Ресселу привиделось в этом что-то жуткое, и он в конце концов отвернулся.

Будь все по-прежнему, Джон спал бы сейчас в той самой ночлежке, не обращая внимания на привычный рабочий шум со стороны погрузочных платформ. Иногда, разбуженный чужим вызовом на рейс или громкими возгласами в коридоре, Рессел вставал, чтобы глотнуть воды или выкурить очередную сигарету, осторожно пуская дым в окно. Дрожащий луч прожектора полз по потолку, кувшин едва слышно звенел горлышком о край стакана, у противоположной стены храпел и ворочался Линден. До вылета обычно оставалось еще несколько часов, и Джон без труда засыпал вновь. Порой, однако, Рессел потихоньку одевался, выходил наружу и возвращался далеко не сразу — взъерошенный, пропитанный чужими запахами, с красными пятнами под воротником рубашки. Напарник в таких случаях воздерживался от замечаний, хотя у него наверняка нашлось бы, что сказать капитану, который шлялся где зря до самого утра. Впрочем, Джон, во всем соблюдавший меру, никогда не позволял себе садиться за пульт управления с тяжелой головой, а в последний год и вовсе охладел к ночным походам в неподобающие места, — тем более что Линден, тогда уже влюбленный в Анну, продолжал молчать, но смотрел на друга с явным осуждением.

Мальчишка спал с приоткрытым ртом, дыша беззвучно и ровно. Рессел поудобнее обхватил рюкзак и уткнулся подбородком в жесткую ткань верхнего клапана. Длинный день, в котором уместилось множество немыслимых событий, завертелся у Рессела перед глазами. Джон ущипнул себя за руку, потер запястья, и, накрепко приказав себе не спать, мгновенно забылся в глухой полудреме. Проснулся он оттого, что кто-то из пассажиров, пробираясь между рядами, задел чемоданом не так давно притихшее колено. Боль незамедлительно дала о себе знать. Джон подумал о подаренных Петером таблетках, но не стал доставать упаковку из кармана: пока еще можно было терпеть, не совершая над собой усилий. Он вытянул больную ногу, повернулся и вздрогнул: соседнее кресло пустовало.

В первый миг по всему телу Рессела, усталому и напряженному, прокатилась волна ни с чем не сравнимой легкости — Джон испытывал нечто подобное всего несколько раз, но с детских лет навсегда запомнил то счастливое чувство, которое обыкновенно следовало за пробуждением от несбывшегося дурного сна. Рыжий мальчишка пропал, и это означало, что он никогда не существовал на самом деле, как не существовали шесть таблеток анальгетика, блуждания по грязным улицам Песочных Далей, отставка Линдена, списание «Громобоя» и заодно — врачебная комиссия, отстранившая Рессела от работы. Джон потянулся и вздрогнул снова. Проснувшись окончательно, он перестал подвергать все сущее