Итак, мальчишка пропал, и в действительности это означало только одно: его срочно требовалось найти. Джон проспал не больше двадцати минут — совсем недолго, но достаточно для того, чтобы его спутник оказался очень далеко отсюда.

Рессел огляделся. Спящие пассажиры с запрокинутыми головами напомнили ему зрителей, точно так же сидевших в захваченном оккупантами театре; единственное отличие состояло в том, что к моменту обнаружения никто из тех людей уже с неделю не был живым. Ряды кресел тонули в полумраке. Бродить по залу, высвечивая фонариком незнакомые лица, пришлось бы до бесконечности. Обратившись к событиям прожитого дня и простой логике, Рессел начал с обхода урн, стоявших в конце и в начале каждого четного ряда, но мальчишки нигде не было видно. Джон быстро осмотрел полупустые багажные стеллажи у стены, после чего перешел на освещенную сторону зала и двинулся к информационному киоску, обдумывая просьбу объявить о потерявшемся ребенке по громкоговорителю. Меньше всего ему хотелось прибегать к этому средству, и не в последнюю очередь из-за того, что в список примет Энди входили длинные волосы и босые ноги. Грязные бинты мальчишка содрал с ладоней еще по пути со станции, но на общую картину, довольно удручающую, это повлияло мало. В довершение всего потерянный ребенок не имел документов.

Киоск был закрыт на технический перерыв, и Рессел уже занес руку над кнопкой вызова дежурного, как вдруг увидел мальчишку, а с ним — двух офицеров портовой службы безопасности, крепко державших его за локти. В сознание Джона резко вонзился циничный умысел, который заключался в том, чтобы развернуться и уйти, оставив Энди и его дальнейшую судьбу в распоряжении офицеров. Однако вместо этого Рессел приблизился к ним и спросил:

— Ну и зачем вы заламываете ему руки?

— Какое вам дело? — нелюбезно ответил тот, что был постарше, но, взглянув на Рессела с высоты своего роста, запнулся и продолжил в более вежливой манере: — С утра здесь орудует воришка, ловкий малый лет десяти-двенадцати. Этот не слишком подходит под описание, но мы задержали его, когда он шнырял по залу и копался в чужих вещах.

— Утром его здесь не было и не могло быть. Мы прибыли сюда ровно два часа назад.

— Выходит, он с вами? — спросил другой офицер.

— Да, со мной. Я сопровождаю его в интернат для трудновоспитуемых подростков, и у нас есть билеты. А сейчас, если вы не нашли при нем никаких чужих ценностей, будьте добры, отпустите его — ему наверняка больно.

Освобожденный Энди мигом спрятался у Рессела за спиной. На лицах офицеров появилось выражение участия.

— Вот оно что, — протянул старший. — А я-то собирался посоветовать вам подыскать ему нормальную одежду. Парень ходит босой и выглядит так, словно неделю не умывался.

— Да? А где ее, по-вашему, взять? Сегодня он потерял третью пару обуви, выданную, между прочим, за государственный счет, — сокрушенно сказал Рессел. — Благодарю вас за бдительность. Всего хорошего.

Офицеры синхронно вскинули ладони к вискам, но Джон этого не увидел — он уходил, ведя за собой мальчишку. Воспитанное в молодежи почтение к ветеранам боевых действий сыграло в этой истории свою роль, и Рессел, никогда не стремившийся намеренно извлекать из него пользу, чувствовал себя неловко.

— Еще одна такая выходка — будешь путешествовать сам по себе. И не надо прикидываться, будто ты не понимаешь, о чем я тебе говорю, — сказал он мальчику и задумался.

Они с Энди и вправду были каждый сам по себе. Рессел никак не мог привыкнуть к мысли, что теперь он не один, и более того: Джон периодически умудрялся забывать и о своем спутнике, и о его потребностях — а те, конечно же, отличались от потребностей самодостаточного и рассудительного взрослого человека. Как и любой пилот, Рессел обладал прекрасной памятью и обостренным вниманием, но оба эти качества не годились для непрерывной расшифровки сигналов от странного ребенка, который к тому же молчал. Воспринимая мальчишку как равного, Джон спрашивал с него многовато — и совершенно зря.

Колено заболело сильнее. От желания курить скребло в груди. Рессел наклонился к мальчишке и, стараясь держаться как можно мягче и терпеливее, спросил:

— Ну и куда тебя понесло, бродяга?

Энди молчал, теребя вынутый из-под кофты шнурок с гайкой.

— В этот раз нам повезло, но это не значит, что мы выкрутимся и в следующий. Ладно. Если спросят, почему ты босой и лохматый, будем отвечать, что таковы твои религиозные убеждения, — сказал Джон.

Разговоры с самим с собой скоро станут обычным делом, подумал он, и у него есть куча времени, чтобы достичь мастерства в этом сомнительном искусстве.

Они вернулись в зал ожидания, но спать уже не хотелось ни мальчишке, ни Джону. До рейса оставалось чуть больше часа. Энди ерзал в кресле и пихал в рот подобранную палочку от леденца. Джон аккуратно отобрал ее и кинул в урну. Мальчишка опять закопался в свои патлы и притих, но Рессел был уверен, что надолго его не хватит и что дурацкие приключения не заставят себя ждать.

В соседнем ряду между спящими родителями сидела девочка лет восьми. Она увлеченно водила пером по планшету, раскрашивая какую-то картинку, и Ресселу в голову пришла одна идея.

— Сиди здесь. Если я вернусь и не найду тебя на этом же месте, будешь сам расхлебывать свои неприятности, — шепотом пригрозил он и отправился к торговым кабинкам, надеясь где-нибудь по пути выкурить сигарету.

Сделав это, он почувствовал себя намного лучше и остановился у магазинчика «Все для путешествий», хотя и не был уверен, что нужные ему предметы связаны с путешествиями. На полке с канцелярскими принадлежностями Рессел, однако, сразу нашел рисовальную доску самого простого устройства и к ней — легкое и прочное перо. Опробовав то и другое, он подошел к расчетному автомату, возле которого скучала девушка в форме работника торговли.

— Доброй ночи. Вот мои покупки. Еще дайте мне, пожалуйста, средство от вшей. На будущее, — он подумал и добавил: — Два флакона.

Девушка поставила на прилавок два небольших пузырька, взяла плату и проводила Рессела странным взглядом.

— На, развлекайся, — сказал Джон и протянул Энди доску с пером.

Тот в недоумении отшатнулся.

— Смотри сюда.

Рессел поднес пишущий элемент к поверхности и провел линию от одного края доски до другого. Ради наглядности он повторил эту манипуляцию дважды, затем изобразил нечто вроде домика, чудом уцелевшего после бомбежки, и тут же стер его тупым концом пера.

Мальчишка понял. На его лице отразились