Черный пиджак, белый нагрудный платок. Он вышел из своей спальни выглядя именно так, явно как человек, привыкший одеваться для подобных случаев. Держу пари, он мог бы завязать этот галстук с закрытыми глазами и одной рукой за спиной.

Конечно, под всем этим изяществом всё еще видны признаки художественного гения. Татуировки на костяшках пальцев. Чернила, выглядывающие из-под воротника. Серебряные кольца на пальцах. Маркер, засунутый за ухо. Его волосы, хоть и причесанные, всё равно выглядят хаотично, будто тоже решили взбунтоваться.

Но длинные линии его тела безупречно заполняют сшитый на заказ костюм, и я наконец понимаю, что породу из человека не вытравишь — даже из Реми. В нем сейчас борются две половины. Суть его духа и долг перед своим именем.

Я чувствую то же самое, будучи Лючией. Втиснуться в платье, стоимость которого я даже не знаю, лишь бы не смущать человека, который могущественнее меня?

С этим у меня есть опыт.

Кровь — не водица.

И воспитание тоже.

— Хотя, видеть тебя в этом платье почти стоит того. — Его пальцы скользят по моему плечу, пробегая по тонким бретелькам, удерживающим полупрозрачную ткань. Ткань тонкая — почти прозрачная — и лишь на тон темнее цвета моей кожи. Если бы в нее не был вшит крошечный мерцающий бисер, на первый взгляд я бы казалась голой. Это провокационно, но удивительно элегантно, и Реми то и дело бросает на меняэти взгляды.

Тем не менее, в костюме и галстуке он двигается так же плавно, как и когда ходит полураздетым по башне; он небрежно шагает по галерее, ведя меня к лестнице. Люди вокруг оборачиваются, чтобы посмотреть на нас, задерживая взгляд, хотя трудно сказать, кто из нас двоих выделяется больше.

У Реми, очевидно, есть теория на этот счет: он наклоняется и протяжно шепчет мне на ухо:

— Каждый ублюдок здесь мечтает оказаться сегодня на моем месте.

Он ведет меня вверх по лестнице, через двойные двери в шикарный зал. Табличка у двери гласит: «Александровский зал». Реми кивает на нее и говорит:

— В детстве я называл это «Комнатой Санты».

Я смеюсь.

— Почему?

— Потому что каждый год здесь устраивали грандиозную рождественскую вечеринку, приходил Санта и мы фотографировались. Там были игры и печенье.

— И родители приводили тебя сюда?

— Иногда, — его взгляд бегает по комнате, — или няня.

Сегодня здесь нет никакого Санты. Только полный зал богатых мужчин и женщин, сидящих за круглыми столиками. Настолько знакомая картина, что я наполовину ожидаю увидеть здесь своего отца, но это лишь паранойя. Он не из тех, кто ходит в загородные клубы. В Форсайте полно всяких закоулков для богатой элиты, и он предпочитает темные, закрытые VIP-комнаты, о которых люди осмеливаются говорить лишь шепотом.

Официанты снуют сквозь толпу с бокалами шампанского. Реми ловко перехватывает два и один протягивает мне. Свой он выпивает одним глотком. Затем смотрит на пустой бокал, скривив губы.

— Да, мне понадобится что-то покрепче. — Он лезет в карман и достает крошечный пакетик с таблетками.

Я бы узнала наркоту Северной стороны где угодно.

На них выбит логотип гадюки.

— Где ты это достал? — шиплю я.

Он пожимает плечами.

— У того парня, Кэша Мани. Позвонил ему сегодня утром.

В ушах звенит требование Сая. Я надеялась избежать этого — разговора с Кэшем. Но теперь вижу, что опасения Сая не были беспочвенными. Для такого, как Кэш, мелкой сошки, пытающейся подняться по карьерной лестнице Северной стороны, клиент с такими глубокими карманами, как у Реми, — слишком лакомый кусок, чтобы его игнорировать, несмотря ни на какие распри. Я знаю, как это работает. Сначала он подсаживает его на стимуляторы. Ничего экстремального. Выстраивает отношения. Предлагает попробовать что-то новое, что-то посильнее, и ждет, когда тот вернется за добавкой. И так по кругу, пока Реми не подсядет на самую дорогую дрянь — «Гадючью метку», наркотик настолько мощный, что он может оборвать твою жизнь с той же легкостью, с какой разрушит ее, — и тогда он может с таким же успехом просто переписать на него свой трастовый фонд. Эту воронку опробовали и проверили в действии еще до того, как я себя помню.

Я кладу руку поверх его ладони.

— Только не вздумай обдолбаться и оставить меня разбираться со всем этим в одиночку.

Он награждает меня долгим, раздраженным взглядом, но когда я лишь свирепо смотрю в ответ, он закатывает глаза.

— Ладно, — цедит он сквозь зубы, запихивая их обратно в карман. — Но это значит, что тебе придется поддерживать во мне равновесие всю ночь. — Его взгляд падает на столик на другом конце зала. Даже с ухоженной бородой и темными волосами перепутать отца Реми невозможно. Зеленые глаза, седина на висках, дорогая мужская одежда. Гены — сильная штука.

Перед ним, разложенные на столе, лежат четыре телефона. Все они выглядят немного по-разному: один в красном чехле, другой в белом, один в серебристом, один в черном.

Мужчины Мэддокс и их цвета...

Реми прослеживает мой взгляд, презрительно фыркая.

— Да, теперь ты можешь догадаться, от кого я унаследовал свое компульсивное поведение, правда? Этому человеку нужно быть на связи двадцать четыре на семь, по нескольким линиям. Не дай бог он оставит телефон в кармане или, что еще хуже, дома. — Он бросает на меня страдальческий взгляд. — Так что не жди больше, чем половину его внимания.

Я осознаю это и киваю.

— Принято к сведению.

— Полагаю, нам нужно покончить с этим. — Сплетя наши пальцы, он ведет нас к столу, где его отец уже потягивает напиток. За столом всего один свободный стул.

— Пап, — говорит Реми, его пальцы рефлекторно сжимают мои.

При нашем приближении он сидел жестко как статуя, и когда мы останавливаемся перед ним, я могу рассмотреть его получше. Его глаза более темного зеленого оттенка, чем у Реми. Скорее карие, на самом деле. И направлены они прямо на мои сиськи.

— Ремингтон, — отвечает он, его взгляд перебегает с сына на меня, а затем вниз на телефоны. Теперь я это вижу. Компульсивность. То, как его глаза пробегают по каждому черному экрану, прежде чем вернуться к нам. — Я не знал, что ты приведешь... — Я буквально вижу, как он редактирует слова в своей голове. —...подругу.

— Ну, — Реми поглаживает мою поясницу, — ты никогда не говорил, что мне нельзя.

Его отец мгновенно подзывает официанта, и после напряженной минуты неловкого молчания и стояния мужчина возвращается с еще одним стулом, втискивая его рядом с тем, что предназначался Реми.

— Это Лавиния, — говорит Реми, удивляя меня тем, что отодвигает для меня стул. Я