печи, положив автомат на колени. Он всё ещё не мог спать иначе. Привычка.

_____

Утром они начали обустраиваться.

Это была работа, простая, физическая, успокаивающая. Кирьян колол дрова во дворе. Мика, ворча, разбирал завалы в сарае. Герман чинил крыльцо, одна из досок провалилась под его весом, и он методично заменял её, работая молча и сосредоточенно. Эля мыла окна. Грязь смывалась легко, дожди сделали своё дело, и стекло под тряпкой становилось прозрачным, открывая вид на озеро. Огромное, серебристо-серое в утреннем свете, с тёмной полоской леса на противоположном берегу.

— Красиво, — сказала она вслух.

— Что? — Герман поднял голову.

— Озеро. Ты видел его?

— Видел. Утром, когда ты спала. Я вышел на крыльцо и смотрел.

— Долго?

— Час. Может, два.

— Ты так и не научился спать по-человечески.

— Я сплю. Просто меньше, чем ты.

— Это неправильно.

— Это привычка. Она пройдёт. Когда-нибудь.

Она отложила тряпку и подошла к нему. Встала рядом, глядя на озеро. Он обнял её за плечи, уже не робко, не спрашивая разрешения. Просто обнял. Она прижалась к нему.

— Мы будем здесь жить? — спросила она.

— Если захочешь.

— Я хочу. Здесь тихо. Здесь никого нет. Здесь мы можем просто быть.

— Мы и так мы.

— Да. Но там, — она кивнула в сторону, где за лесом остался город, особняк, война, смерть, — мы были беглецами. Солдатами. Жертвами. А здесь мы можем быть просто людьми. Которые живут в доме у озера. Которые пьют чай на крыльце. Которые сажают помидоры.

— Я не умею сажать помидоры.

— Я тоже. Научимся.

— У Марты?

— У Марты. Или у соседей. Или по книжкам.

— Ты умеешь читать книжки.

— Ты тоже умеешь. Ты просто не пробовал.

— Я пробовал. В убежище. Там был дневник лесника.

— И как?

— Трудно. Слова длинные. Но я читал. По странице в день.

— И что ты понял?

— Что он был одинок. Очень. Он писал жене и сыну, хотя знал, что они не прочитают. Это было грустно.

— Ты не будешь одинок. У тебя есть я. У тебя есть Кирьян, Мика, Марта. У тебя есть семья.

— Знаю, — он помолчал. — Ты научила меня этому.

— Чему?

— Тому, что семья, это не кровь. Это выбор.

Она встала на цыпочки и поцеловала его. Он ответил, медленно, нежно. И на секунду весь мир, с его заботами, делами, невымытыми окнами и недочиненным крыльцом, перестал существовать. Остались только они.

_____

Вечером они сидели у печи. Первый ужин в новом доме: консервы, хлеб, чай. Не самая изысканная еда, но за этим столом она казалась пиром.

— Завтра нужно съездить в город, — сказал Кирьян. — За продуктами. За инструментами. За одеждой. Всё, что у нас есть, пропахло войной.

— И за нормальной едой, — добавил Мика. — Я больше не могу есть консервы. У меня от них изжога.

— У тебя изжога от всего.

— От консервов особенно!

— Ладно. Купим нормальную еду. И, может быть, что-нибудь сладкое. Для разнообразия.

— Сладкое, это хорошо, — согласился Мика. — Я люблю сладкое.

— Ты любишь всё, что не консервы.

— Это правда.

Эля слушала их перепалку и улыбалась. За эти недели она привыкла к этому: Кирьян ворчливый, но надёжный. Мика болтливый, но гениальный. Герман молчаливый, но тёплый. И она сама, уже не та сломанная женщина, которая сидела у окна в особняке.

— О чём ты думаешь? — спросил Герман.

— О том, как всё изменилось. Три месяца назад я думала, что моя жизнь кончена. А теперь я сижу у печи в доме на озере, и завтра мы поедем в город за продуктами, и это... — она запнулась, подбирая слово, — ...нормально. Просто нормально. Понимаешь?

— Понимаю, — он взял её за руку. — Я тоже никогда не жил нормально. Меня не учили.

— А теперь?

— Теперь учусь. У тебя.

— У меня хорошо получается?

— У тебя лучше всех.

После ужина Кирьян и Мика ушли спать, им предстоял долгий день в городе. Герман и Эля остались вдвоём у печи. Она сидела на полу, привалившись к его плечу, и смотрела на огонь. Он обнимал её одной рукой.

— Завтра, — сказала она, — когда они уедут, мы останемся вдвоём. Впервые за долгое время. Совсем одни.

— Да.

— Тебе не страшно?

— Нет. А тебе?

— Немного. Но это хороший страх. Как перед прыжком в воду. Страшно, но знаешь, что выплывешь.

— Ты сильная. Ты выплывешь.

— Мы выплывем. Вместе.

Он поцеловал её в макушку. Она закрыла глаза.

— Я хочу детей, — сказала она тихо. — Я уже говорила. Но теперь по-настоящему. Не «когда-нибудь». Не «может быть». Я хочу. Ты готов?

Он долго молчал. Потом ответил:

— Я не знаю, готов ли я. Я не знаю, что значит быть отцом. Меня не учили. Мой отец исчез, когда мне было два года. Мой дядя продал меня в программу. У меня не было примера.

— Придумаем. Сами. С нуля. Как ты учился целоваться. Как ты учился обнимать. Как ты учился говорить «люблю». Ты учился всему с нуля. И у тебя получалось.

— Ты веришь в меня.

— Да. Всегда.

Он снова замолчал. Огонь потрескивал. За окном шумел ветер. Где-то на озере кричала ночная птица.

— Я боюсь, — сказал он наконец. — Не того, что не справлюсь. Этого я не боюсь. Я справлюсь с чем угодно, меня учили. Я боюсь другого.

— Чего?

— Что я передам ребёнку себя. Свои гены. Свою тьму. Что он родится таким же, как я. Склонным к насилию. Неспособным чувствовать.

— Ты способен чувствовать. Ты доказываешь это каждый день. Ты любишь меня. Ты защищаешь меня. Ты плакал, когда чуть не убил меня во время ломки. Это не тьма. Это свет.

— Но гены...

— Гены, это не судьба. Ты доказательство. Твой отец был насильником? Твой дядя предателем? Твой брат садистом? Ты не они. Ты выбрал другое. Ты выбрал быть человеком. И наш ребёнок, он вырастет в любви. Не в клетке. Не в программе. В любви. И он будет другим. Я обещаю.

Он посмотрел на неё. В его глазах, тех самых, которые когда-то были пустыми, как у мёртвого,