— Ещё нет. Но меня тошнит по утрам уже четвёртый день. И грудь болит. И... я просто чувствую. Как тогда, в особняке, когда знала, что ты жив. Я не могу объяснить. Просто знаю.

Он долго молчал. Потом встал. Обнял её, осторожно, как будто она была сделана из хрусталя.

— Я не знаю, что говорить, — признался он.

— Ничего не говори. Просто будь рядом.

— Я буду. Всегда.

— Знаю.

Она уткнулась лицом в его плечо. Он стоял неподвижно, боясь сделать лишнее движение. Но внутри у него, там, где ещё недавно была только пустота, разгоралось что-то новое. Огромное. Тёплое. Светлое. То, чему он не знал названия. Но это было счастье. Самое настоящее. Самое невозможное. Самое его.

_____

Вечером они рассказали Кирьяну и Мике.

Мика отреагировал первым. Он вскочил со стула, опрокинул чашку с чаем и заорал:

— Я стану дядей! То есть не дядей, а крёстным! Или как это называется? В общем, я буду рядом! Я научу его программировать! И взламывать! И...

— Ему, — тихо сказала Эля. — Или ей. Мы пока не знаем.

— Неважно! Я научу любого! У меня талант!

— У тебя талант всех раздражать, — заметил Кирьян. Но он улыбался. Редко, скупо, но улыбался. — Поздравляю. Обоих.

— Спасибо, — сказала Эля.

— У меня никогда не было детей, — сказал Кирьян задумчиво. — Никогда не думал, что буду рад чужому. Но за вас рад. Вы заслужили.

— Мы все заслужили, — сказал Герман. — Ты. Мика. Марта. Мы семья. У нас будет ребёнок. И он будет знать всех вас.

— Он будет самым защищённым ребёнком в мире, — сказал Мика. — У него будет дядя-наёмник, дядя-хакер и бабушка с дробовиком.

— И отец-цербер, — добавила Эля. — Который научит его всему. Кроме того, чему учили его самого.

— Да. — Герман сжал её ладонь. — Кроме этого.

_____

Ночью они лежали в кровати. Окно было открыто, и с озера тянуло прохладой. Где-то в лесу ухал филин. Печь догорала, потрескивая углями.

— Ты боишься? — спросила Эля.

— Да. А ты?

— Тоже. Но это хороший страх. Как перед вальсом. Помнишь? Ты не умел танцевать. А потом научился.

— Это другое. Танец, это просто движения. А ребёнок, это жизнь.

— Жизнь, это тоже просто движения. Только дольше. И сложнее. Но мы справимся. Мы всегда справлялись.

— Потому что мы вместе.

— Да.

Она повернулась к нему. Провела пальцами по его шрамам, старым и новым. Он не отдёрнулся. Уже давно не отдёргивался.

— Знаешь, что я хочу? — спросила она.

— Что?

— Чтобы наш ребёнок никогда не видел того, что видели мы. Чтобы он рос в мире. В тишине. В любви. Чтобы он не знал, что такое намордник. Что такое яма. Что такое страх.

— Он не узнает. Я обещаю.

— Ты уже много чего обещал.

— И выполнял.

— Да. Всегда.

Она положила голову ему на грудь. Его сердце билось ровно и сильно. Она слушала его и думала о том, как всё изменилось за эти недели. Она пришла в этот мир сломанной, её предал дядя, продал Александру, который мучил ее три месяца. Он пришёл в этот мир сломанным, его продали в программу, превратили в оружие, держали в клетке двадцать лет. Они оба должны были умереть. Они оба должны были сломаться.

Но они выжили. Они встретились. Они полюбили. И теперь у них будет ребёнок. Новая жизнь. Новая надежда. Новая история.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю. Я тоже люблю тебя.

— Скажи это ещё раз.

— Я люблю тебя.

— Ещё.

— Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, — он говорил это снова и снова, как заклинание, как молитву, как обещание. И каждое слово было правдой.

Она закрыла глаза. Уснула с улыбкой на губах. Он лежал рядом и смотрел на неё. На её лицо, разгладившееся во сне. На её живот, под которым уже росла новая жизнь. На её руку, которая даже во сне сжимала его ладонь.

Он думал о том, что завтра будет новый день. Что нужно будет достроить сарай. Починить водосток. Съездить в город за продуктами. Написать Марте. Обычные дела. Обычная жизнь. Та самая, которой у него никогда не было и которую он теперь держал в своих руках.

Он закрыл глаза. И позволил себе уснуть, без страха, без оглядки, без ожидания удара.

Потому что всё закончилось.

Потому что всё только начиналось.

Потому что они были свободны. По-настоящему. Навсегда. Вместе.

ЭПИЛОГ: ЗВОНОК

Месяц спустя.

Осень перевалила за середину. Леса вокруг озера стояли золотые и багряные, воздух стал прозрачным и холодным, а по утрам на траве лежал иней. Дом на холме преобразился, теперь это был не заброшенный сруб, а жилое, тёплое, обитаемое место. Крыльцо покрасили. На окнах висели занавески, которые Эля сшила сама из старой простыни. В саду, расчищенном от бурьяна, торчали колышки, будущие грядки. Герман поставил их на прошлой неделе, сказав: «Весной посадим». И Эля знала: посадят.

Телефон зазвонил на рассвете.

Это был старый аппарат, дисковый, чёрный, с витым шнуром. Кирьян притащил его откуда-то из города, когда понял, что мобильная связь здесь не ловит, а спутниковый терминал Мики работает с перебоями. Телефон стоял на тумбочке в гостиной и почти никогда не звонил, только раз в три дня, когда Марта выходила на связь. Но сегодня был не её день. Сегодня звонок раздался в шесть утра, резкий, трескучий, непривычный.

Эля проснулась первой. Она спала в их комнате, на старой железной кровати, укрытая одеялом до подбородка. Рядом лежал Герман, он обнимал её одной рукой даже во сне. За последние недели он научился спать, не просто проваливаться в забытьё на два-три часа, а спать по-настоящему, глубоко, до утра. Она говорила, что это прогресс. Он отвечал, что это всё она.

Телефон зазвонил снова. Эля осторожно высвободилась из-под его руки, накинула шаль и вышла в гостиную. Сняла трубку.

— Алло?

— Эля? — голос Кирьяна. Уставший, но живой. — Доброе утро. Прости, что рано. Тут кое-кто хочет с вами поговорить.

В трубке что-то зашуршало, и раздался другой голос, радостный, взволнованный, перебивающий сам себя:

— Привет! Это я! Мы выбрались! Ну, почти выбрались. То есть совсем выбрались! Кирьян говорит, что мы в