class="p1">— Ни секунды!

— Нам скучно!

— И страшно!

— И вода в ванной мокрая!

Я перевела взгляд на Мирона.

Он на девочек.

Девочки — на нас обоих.

— Вода в ванной должна быть мокрой, — сказал он наконец.

— Нет! — возмутилась Лика. — Не так!

— Полина, скажи ему!

Я не успела ответить. Ника уже оказалась рядом и, не спрашивая, взяла меня за руку.

— Пойдем. Только ты умеешь нормально.

Мирон выпрямился.

— Я, значит, ненормально умею?

— Ты папа, — объяснила Ника с таким видом, будто это все исчерпывало.

И я впервые увидела, как Мирон Орлов, взрослый, тяжелый, опасный мужик, на секунду теряется перед четырьмя словами пятилетнего ребенка.

Мне стало смешно.

Очень.

Пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не рассмеяться прямо ему в лицо.

— Что? — сразу уловил он.

— Ничего.

— Врете.

— С вами иначе нельзя.

— Полина.

— Я просто поняла, что у вас в этом доме очень низкий рейтинг.

Лика захохотала. Ника — тоже, что, судя по всему, происходило не так часто. Мирон посмотрел на меня так, будто раздумывал, стоит ли прямо сейчас выставить меня за ворота.

Но потом сказал спокойно:

— Идите. Но через двадцать минут они должны спать.

— Через тридцать, — автоматически поправила я.

— Через двадцать пять.

— Договорились.

— Не договорились. Это мой дом.

— А это мои переговоры, — бросила я уже через плечо, пока девочки тащили меня наверх.

И только в детской, когда одна устроилась у меня под боком, а вторая полезла на колени, я вдруг с ужасом поняла, что мне хорошо.

Чертовски хорошо.

И это было хуже любой опасности.

--

Глава 8

Мирон

Я не собирался подслушивать. Просто шел мимо детской, когда услышал смех. Не тот, который звучит на публике, когда детей развлекают аниматоры и сладости, а их настоящий — домашний, расслабленный, без оглядки. Я остановился у двери, сам не понимая зачем, и замер.

Полина сидела на ковре, обхватив колени руками, а Лика и Ника развалились рядом с ней в бесформенной куче подушек, как два рыжих щенка. Одна что-то увлеченно рассказывала, другая спорила, Полина вставляла реплики, хмурилась для вида, а потом все равно смеялась. Без напряжения. Без фальши. Как будто не играла роль. Как будто была здесь не третью сутки, а всегда.

— Нет, мама бы так не сделала, — вдруг сказала Лика.

Меня прошило сразу.

Полина замерла. Ника тоже. В комнате на секунду повисла тишина.

— Я не мама, — тихо сказала Полина.

— А кто? — спросила Ника.

— Полина.

— Это не ответ, — совершенно серьезно отрезала Лика.

Я мог бы зайти в этот момент. Прервать разговор. Сменить тему. Перевести все в привычную безопасную плоскость, где никто не задает лишних вопросов и не вскрывает старые шрамы. Но не зашел.

Потому что хотел услышать, что она скажет.

Полина выдохнула.

— Я человек, которому вы нравитесь. Очень. Но мамой человека нельзя назначить просто так.

— Почему? — тут же спросила Лика.

— Потому что мама — это… — Полина осеклась.

Я видел только ее профиль. И этого хватило, чтобы заметить, как у нее дрогнуло лицо. Слишком сильно для обычного разговора.

— Это кто-то очень важный, — закончила она наконец. — Такой, кого… чувствуют.

Ника подползла к ней ближе и положила голову ей на бедро. Лика устроилась с другой стороны, уткнувшись носом в плечо.

— Мы чувствуем, — сказала она тихо.

У меня в груди сжалось так, что стало тяжело дышать.

Я все-таки вошел. Не потому что не выдержал. Потому что иначе еще секунда — и эта сцена врежется мне под кожу слишком глубоко.

— Время вышло, — сказал я.

Все трое одновременно повернули головы.

— Папа, — протянула Лика с укором. — Мы разговаривали.

— Именно поэтому я и зашел. Чтобы прекратить этот заговор.

— Это не заговор, — возразила Ника.

— Конечно. Просто трое рыжих в одной комнате. Абсолютно безопасная ситуация.

Полина закатила глаза.

— Вы преувеличиваете.

— Смотря с какой стороны смотреть.

Я подошел ближе. Девочки не сдвинулись с места. Наоборот, как будто плотнее вжались в нее.

— Лапы в кровати, — сказал я. — Сейчас же.

Они повздыхали, повозмущались для порядка, но все-таки послушались. Полина помогла им улечься, накрыла одеялами и неожиданно мягко поцеловала каждую в лоб. Я поймал это движение краем глаза — и больше не смог сделать вид, что оно ничего во мне не меняет.

Когда мы вышли из детской, я прикрыл дверь и только потом спросил:

— Что это было?

— Что именно? — она обернулась ко мне.

— Вы прекрасно поняли.

— Обычный разговор перед сном.

— Они опять назвали вас мамой.

— А вы, как всегда, стояли и подслушивали?

— Это мой дом.

— Великолепная универсальная отговорка.

Я шагнул к ней ближе. Коридор наверху был узкий. Слишком узкий для таких разговоров. Слишком узкий для нас двоих.

— Не играйте с ними, Полина.

— Я не играю.

— Тогда не позволяйте им привыкать к тому, чего у них нет.

Она медленно выпрямилась. И голос у нее стал другим. Без колкостей. Без иронии.

— Я им ничего не обещаю.

— Но привязываете.

— А вы не видите, что это не я? — резко спросила она. — Это они ко мне идут. Сами. С первого дня. И я… — запнулась. — Я не умею их отталкивать.

Последнюю фразу она произнесла почти шепотом. Так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы услышать.

— Почему? — спросил я.

Она подняла на меня глаза. И в них было столько какой-то старой, глубокой, непонятной боли, что я на секунду реально пожалел, что спросил.

— Потому что, наверное, нельзя отталкивать то, что однажды могло бы стать твоим всем, — ответила она.

Я ничего не понял. Но почему-то запомнил эту фразу сразу.

И в ту ночь, уже сидя в кабинете над старыми папками по ЭКО, впервые не отмахнулся от мысли, что совпадений вокруг Полины стало слишком много.

--

Глава 9

Полина

На третий день в доме Мирона я совершила ошибку, которую сама себе не простила бы еще месяц назад: почувствовала себя на своем месте.

Это случилось не резко. Не в одну секунду. Просто утром я проснулась не в панике, не с мыслью «где я» и не с привычным тяжелым камнем в груди, а от того, что за дверью кто-то шепотом спорил. Я открыла глаза и узнала два голоса. Потом в комнату ввалились Лика и Ника, каждая со своей версией, почему именно сегодня нужно завтракать блинами, а не кашей. Потом мы вместе пошли на кухню, потом я ставила тесто, потом они мешали, потом Мирон зашел сонный, небритый, злой и домашний, а я почему-то не вздрогнула и не собралась внутренне. Просто