носил коробки, аниматоры в полукостюмах курили за домом, думая, что их никто не видит. Уволю к черту их всех еще до конца вечера, если хоть один из них приблизится к моим дочерям с сигаретным перегаром.

— Константин… — окликнула меня администратор агентства и тут же осеклась, спохватившись. — Мирон Андреевич. Все почти готово.

Я остановился прямо перед ней.

— «Почти» — это не готово, — сказал я. — И почему во дворе машина другого подрядчика?

Она побледнела.

— Наш кондитер… не смог, и мы экстренно…

— Меня не интересуют ваши форс-мажоры. Меня интересует, кто находится в моем доме и что именно эти люди будут давать моим детям. У вас был список аллергенов, ограничения, допуск по ингредиентам и персональные пометки по каждому ребенку. Если хоть что-то будет перепутано…

— Не будет, — быстро заверила она, хотя выглядела так, будто сама себе не верит.

Я уже собирался продолжить, когда краем глаза заметил движение у ворот. Рыжая женщина вытаскивала из багажника коробки и ставила их на землю — одну за другой, быстро, без лишних жестов. Никакой суеты, никакой сладкой улыбки, никакой попытки понравиться. Волосы собраны кое-как, длинное пальто расстегнуто, лицо уставшее, собранное и злое. Именно злое. Как будто она приехала не на детский праздник, а на казнь. Свою или чужую — еще вопрос.

— Это она? — кивнул я на нее.

— Да, — шепнула администратор. — Полина Северова.

— Замена вашего «незаменимого» кондитера?

— Да.

— Отлично, — сказал я без тени радости.

Я пошел к воротам сам. Потому что если в доме появляются новые люди, особенно рядом с моими детьми, я смотрю на них лично.

Она подняла голову ровно в тот момент, когда я подошел.

Хорошее лицо. Слишком живое. И слишком упрямое. В глазах — усталость и ярость, от которых человек или ломается, или становится опасным. Эта, судя по выражению лица, сломаться уже не собиралась.

— Вы опоздали, — сказал я вместо приветствия.

— Вы тоже, — ответила она мгновенно. — Если собирались лично заносить коробки, надо было выйти раньше.

Я смотрел на нее секунды три. Этого хватило, чтобы понять две вещи. Во-первых, рот у нее без тормозов. Во-вторых, почему-то это не раздражает меня так сильно, как должно.

— В доме маленькие дети, — произнес я холодно. — Здесь не принято хамить хозяевам с порога.

— А у меня не принято работать с людьми, которые здороваются через претензии, — она подняла очередную коробку и шагнула мимо меня. — Так что, думаю, мы быстро друг друга разочаруем.

Я развернулся вслед за ней.

— Вы всегда такая вежливая?

— Только когда меня встречают с особой теплотой.

— Посмотрим, как вы будете разговаривать, если я найду хоть одно несоответствие в составе.

Она резко остановилась, повернулась ко мне лицом и поставила коробку обратно на плитку. Четко. Без лишней нервозности.

— Посмотрите. Даже прошу. Потому что если вы вдруг решите, что я плохо делаю свою работу, у вас будет право меня выгнать. А если вы решите, что можете разговаривать со мной как с прислугой, я уеду сама. И ваши девочки останутся без десертов.

Наглая.

Я должен был поставить ее на место сразу. Любым словом. Любым тоном. Но почему-то вместо этого просто посмотрел ей в глаза и понял, что она не блефует. Сорваться и хлопнуть дверью она способна. И это было бы чертовски неудобно.

— Проходите, — сказал я.

— Вот и отлично, — кивнула она так, будто выиграла раунд.

Тогда я еще не знал, что это только начало. И что самым неудобным человеком в моем доме окажется вовсе не она, а две мои рыжие дочери, которые увидят ее — и сразу выберут.

--

Глава 3

Полина

Большие богатые дома всегда пахнут одинаково: дорогим деревом, идеальной чистотой и чужими правилами. Здесь все на своих местах, все слишком гладкое, слишком вылизанное, слишком удобное для людей, у которых никогда не было необходимости подолгу выбирать между «заплатить за аренду» и «купить сливочное масло нормального качества». Меня такие места не смущали. Я просто не любила в них задерживаться. Они напоминали о том, что в мире есть люди, которым многое достается как норма, а есть те, кто за каждую мелочь выцарапывает себе право дышать.

Дом Орлова был именно таким. Большим, продуманным, тихо дорогим и в то же время каким-то нежилым. Слишком правильным. Как гостиница, где есть все, кроме запаха женщины. Ни вазочек, ни дурацких свечей, ни мягких пледов на диванах, ни случайной косметички, брошенной на полке, ни легкой бытовой небрежности, без которой даже самый роскошный интерьер выглядит не домом, а декорацией.

Я работала быстро. Праздник уже дышал мне в спину. Нужно было собрать десертный стол, проверить украшения, подправить крем, охладить мусс, отследить, чтобы ничего не стояло рядом с тем, что детям нельзя. Я сосредоточилась на деле и почти перестала думать о хозяине, который успел раздражить меня за полторы минуты разговора так, как некоторые не успевают за годы.

Потом я услышала смех.

Не визг. Не хаос. Именно смех — звонкий, живой, двоистый, как эхо. Я повернулась раньше, чем успела себя одернуть.

Они стояли в дверях кухни.

Две девочки. Рыжие. Совершенно одинаковые на первый взгляд и все-таки разные, если присмотреться. У одной чуть шире улыбка и смелее взгляд. У второй — серьезнее рот и внимательнее глаза. Обе в домашних платьях, обе босиком, обе с такими светлыми веснушками на щеках, что они будто не нарисованы природой, а разбрызганы солнцем.

У меня под ребрами что-то дернулось.

Странно. Резко. До боли.

— Вам сюда нельзя, — сказала я не строго, а скорее автоматически, потому что одна из них уже потянулась к эклерам.

— Папа тоже так говорит, — сообщила смелая и шагнула ближе. — Но мы все равно приходим.

— Это многое объясняет, — пробормотала я.

Вторая молчала. Просто смотрела на меня. Так долго и внимательно, что мне стало не по себе. Не от страха. От ощущения, будто я уже видела этот взгляд. Где? Когда? Невозможно.

— А ты кто? — спросила первая.

— Полина.

— Это длинно, — заявила она. — А ты нам что принесла?

Я невольно улыбнулась.

— Сладкое.

— Значит, ты хорошая, — сделала вывод девочка.

— Не факт, — отозвалась я и потянулась к тарелке с ягодами, чтобы отвлечь их.

В этот момент вторая вдруг подошла совсем близко. Подняла голову. Посмотрела мне прямо в лицо. И спросила:

— Ты наша мама?

Я застыла.

Улыбка слетела с лица, как шелуха.

Внутри стало тихо. Слишком тихо. Как будто все звуки в доме выключили одним движением.

Я не сразу заметила, что в дверном проеме позади них