Ева Шах

Папа для моих дочерей

Пролог

Мирон

Я не должен был возвращаться сюда.

Ни один человек в здравом уме не возвращается в место, где у него однажды сдохло все, что он называл будущим. Клиника за эти годы почти не изменилась: тот же длинный коридор, тот же глухой блеск серого пола, тот же запах антисептика, холода и страха, въевшийся в стены так глубоко, что, казалось, даже воздух здесь стерилен и мертв. Я остановился у окна в конце перехода и посмотрел вниз, во внутренний двор, где ветер гонял по мокрому асфальту листья, сбивая их в грязные, рваные круги. Четыре года назад здесь было почти то же самое. Только тогда я еще верил, что деньги способны спасать. Что связи, врачи, оборудование, лучшая палата, круглосуточный контроль и личное присутствие могут что-то изменить. Что если я буду рядом, то не позволю судьбе вырвать у меня семью с мясом. Каким же ослом я был.

— Мирон Андреевич, — голос за спиной прозвучал осторожно, будто человек заранее знал, что несет мне не новость, а детонатор.

Я не повернулся сразу. Сжал зубы, давая себе несколько секунд, чтобы затолкать раздражение глубже и не сорваться. Главврач ждал. Я слышал, как он переступает с ноги на ногу, как шуршит у него в руках плотная картонная папка. Меня всегда раздражали люди, которые заранее прячутся за бумажками, как за щитом. Особенно когда приходят ко мне с формулировками вроде «есть основания полагать».

— Говорите, — бросил я, не отрывая взгляда от стекла.

— Мы подняли архив, — нервно откашлялся он. — Старые журналы, внутренние протоколы, ведомости хранения, отчеты эмбриологов… В документах обнаружились расхождения.

Теперь я повернулся.

Медленно. Без резкости. Но даже этого хватило, чтобы он отступил на полшага. Правильно. Инстинкты его не подводили.

— Какие именно?

Он опустил глаза в папку, хотя прекрасно понимал: если он еще раз скажет что-то туманное, я заставлю его пожалеть, что он вообще выбрал медицину, а не сельское хозяйство.

— По официальным документам программа ЭКО проводилась с использованием донорского женского материала, — произнес он уже быстрее, будто хотел проскочить опасный участок. — Однако во внутренней отчетности есть следы корректировок. Не в карте пациентки, а в рабочих регистрах. И, скажем так… есть основания предполагать, что первоначально в цепочке фигурировал другой материал.

Меня пробило током не сразу. Секунды через две. Сначала просто исчез звук. Потом будто что-то тяжелое и тупое вошло мне под ребра и провернулось там. Я не шелохнулся. Не дал ни одного движения, которое выдало бы, что эта новость ударила точно в центр. Только спросил — слишком тихо даже для самого себя:

— Предполагать? Мне не нужны ваши предположения. Мне нужны факты.

— Мы работаем над подтверждением, — он шумно втянул воздух. — Но есть еще один момент. Один из сотрудников, который в ту смену имел доступ к оформлению, дал пояснение. Неофициально, разумеется. Он утверждает, что женщину, чьи подписи стоят в отказе от хранения материала, могли вести в состоянии послеоперационного стресса и медикаментозной нестабильности. Формально документы подписаны верно, но…

Я улыбнулся. Не от веселья. Так скалятся, когда хочется проломить человеку череп, а нельзя.

— Имя, — сказал я.

— Мирон Андреевич, мы не можем пока…

Я шагнул к нему. Один шаг. Этого оказалось достаточно, чтобы он прижал папку к груди, как бронежилет.

— Имя.

Он назвал его.

И в этот момент у меня перед глазами вспыхнуло лицо. Рыжие волосы. Упрямый рот. Голос, в котором слишком много раненой гордости. Женщина, которую мои дочери с первого взгляда назвали мамой. Женщина, к которой они потянулись так, как дети тянутся не к доброй тете, не к няне, не к чужой. А к своей. Сразу. Без раздумий. Без объяснений.

Я не верил в мистику. В интуицию. В знаки. Я верил только в документы, факты, подписи, платежки, заключения и протоколы. Но в ту секунду все это рассыпалось к черту, потому что мой звериный, слепой, самый древний страх внезапно обрел форму. И если это правда, значит, моих дочерей украли дважды.

Сначала — у нее. Потом — у меня.

— Поднимайте все, — выговорил я. — Абсолютно все. Каждую бумагу, каждую подпись, каждую запись. Мне нужны фамилии, даты, маршруты, банковские переводы, внутренние журналы, дежурные смены, архив видеонаблюдения, если он вообще существует. Если кто-то попробует это замять — я разнесу вашу клинику по кирпичу. Не фигурально.

Он быстро закивал. А я отвернулся к окну, потому что еще секунда — и он увидел бы то, чего я не показывал никому уже много лет.

Страх.

Не за себя.

За нее.

Потому что если я скажу Полине правду — она или сломается, или возненавидит меня вместе со всеми, кто был рядом с этими девочками все четыре года. И я не был уверен, что готов выдержать хоть один из этих вариантов.

--

Глава 1

Полина

Когда с твоего кафе снимают вывеску, звук металла по фасаду почему-то напоминает скрежет ножа по кости. Не громкий. Не театральный. Глухой, деловитый, почти будничный. Именно это и добивает. Будто рушится не жизнь, а просто обычный рабочий день. Будто сейчас не умирает то, во что ты вбухала годы, деньги, нервы, бессонные ночи и половину собственной души, а просто мужики делают привычную работу: откручивают крепления, дергают трос, матерятся вполголоса и даже не смотрят вниз, где стоишь ты.

Я стояла.

Смотрела.

Не моргала.

Потому что, если бы моргнула, наверное, расплакалась бы. А этого удовольствия я никому давать не собиралась. Ни рабочим. Ни бывшему мужу. Ни самой себе.

«Сладкий Север» — моя вывеска — дернулась, перекосилась и сорвалась вниз. Ударилась углом об асфальт, подпрыгнула, проскрежетала по плитке и легла так, будто ее просто выкинули на свалку. Внутри у меня не кольнуло, не сжалось, не перевернулось. Было хуже. Было пусто. Так пусто, что даже боль не находила, за что зацепиться.

— Красиво летит, — раздалось за спиной.

Я даже не обернулась сразу. Потому что голос узнала. Евгений всегда умел появляться в самый мерзкий момент. У него на это был особый дар — инстинкт падальщика.

— Я не просила тебя приезжать, — сказала я ровно.

— А я не за разрешением, Полин, — он встал рядом и засунул руки в карманы пальто. Пахло от него дорогим одеколоном, кофе и чужой жизнью. Не нашей. Не той, которой когда-то пахло у