сказала: «Кофе на плите. Блины будут через пять минут». И только потом сообразила, насколько это звучит… по-семейному.

Мне нужно было насторожиться.

Но я не смогла.

Мы с девочками съездили в парк, потом за продуктами, потом рисовали дома, потом учились различать опасные продукты по цветным карточкам. Я всерьез влезла в их режим, меню, привычки. Составляла списки, разбирала полки, меняла баночки местами, чтобы детям было легче ориентироваться, пересобирала кухню под безопасное питание. Мирон сначала только молча наблюдал. Потом начал задавать вопросы. Потом спорить. Потом ловить себя на том, что спорит уже не ради контроля, а просто потому, что ему со мной это, кажется, нравилось.

Беда пришла вечером. Как всегда, без стука.

Мне позвонили с незнакомого номера. Я обычно такие не брала, но в тот момент отвлеклась, подумала, что это по работе, и ответила.

— Полина? — голос мужской, спокойный, чужой.

— Да.

— Вас беспокоят из клиники «Репродукт-Лайн». Хотели уточнить, готовы ли вы подъехать для подписания некоторых архивных бумаг. Возникли вопросы по старым документам.

Я застыла.

Мир вокруг на секунду сузился до трубки у моего уха.

— Каких еще бумаг?

— Нам бы удобнее было обсудить это лично.

— Что за документы?

— Это касается материалов, переданных вами после операции… — мужчина запнулся, будто понимая, что сказал лишнее.

— Каких материалов? — мой голос прозвучал уже слишком резко.

— Я… думаю, вам лучше подъехать.

Я сбросила звонок и еще секунд десять смотрела на темный экран телефона.

Потом медленно подняла голову.

Мирон стоял в дверях кухни.

Он явно слышал не все. Но достаточно, чтобы заметить: что-то случилось.

— Кто звонил?

Я не ответила сразу. Потому что внутри уже нарастало то странное, ледяное предчувствие, которое бывает перед плохими новостями. Не просто плохими. Теми, после которых жизнь делится на «до» и «после».

— Из клиники, — сказала я.

Он напрягся мгновенно. Я увидела это по лицу. По плечам. По тому, как он закрыл за собой дверь.

— Из какой именно?

Я назвала.

И в эту секунду он стал другим.

Не злым. Не холодным. Хуже.

Слишком собранным.

— Что им нужно? — спросил он.

— Какие-то старые архивные бумаги. После операции. — Я уже сама слышала, как нелепо это звучит. — Не понимаю. Я все давно подписывала.

Он подошел ближе.

— Текст звонка воспроизведите дословно.

Я моргнула.

— Вы сейчас серьезно?

— Более чем.

Я повторила все, что услышала. Чем дальше говорила, тем сильнее менялось его лицо. Мирон слушал не как мужчина, не как собеседник, а как человек, у которого в голове на скорости складывается цепочка, от которой кровь должна стынуть.

— Так, — сказал он тихо. — С этого момента на неизвестные номера не отвечаете. Вообще. Никуда не едете. И если вам из этой клиники еще раз позвонят, трубку беру я.

— Подождите. В чем дело?

Он отвел взгляд.

Это было хуже любого ответа.

— Мирон.

— Полина, сейчас не время.

— Не смейте.

Он стиснул челюсть.

— Я не люблю говорить, пока не уверен на сто процентов.

— А я не люблю, когда меня держат за дуру, — выдохнула я.

Он посмотрел на меня долго. Тяжело. И я впервые увидела в его взгляде не контроль и не раздражение, а страх.

Не за себя.

За меня.

— Я разберусь, — сказал он наконец. — И тогда мы поговорим.

— Когда?

— Скоро.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Я должна была наорать. Должна была потребовать объяснений. Должна была послать его к черту вместе с его недомолвками, приказным тоном и привычкой решать за всех.

Но не сделала этого.

Потому что в ту секунду у меня внутри уже шевельнулась страшная догадка.

И я поняла: что бы он ни скрывал, это связано со мной сильнее, чем я готова признать.

--

Глава 10

Мирон

В ту ночь я почти не спал. Не потому что не мог. Потому что не имел права.

Полина уснула поздно — я видел свет в ее комнате. Девочки тоже вертелись дольше обычного, как будто чувствовали напряжение в доме. Я уложил их сам, на удивление спокойно. Прочитал сказку, выслушал тысячу вопросов про фей, драконов и то, почему взрослые иногда врут, даже когда любят. Последний вопрос задал не ребенок. Его задала мне жизнь. И я, как обычно, остался без нормального ответа.

Когда дом наконец затих, я закрылся в кабинете и достал старые папки, которые не открывал четыре года. Бумаги по ЭКО, копии договоров, счета, медицинские протоколы, заключения, внутренние выписки, все, что я сохранил тогда не потому, что верил в возможность когда-нибудь к ним вернуться, а потому, что патологически не умею выбрасывать то, что может стать уликой.

Если бы кто-то увидел меня со стороны, решил бы, что я сумасшедший. Большой мужик ночью сидит над архивом старой репродуктивной программы, в которой все давно должно было умереть и зарасти пылью. Но я уже чувствовал, где именно рванет.

В два часа мне перезвонили из клиники. Не главврач. Один из архивистов, которого я аккуратно прижал через бывших знакомых. Он не хотел говорить по телефону, запинался, мялся, просил встретиться лично. Я не люблю, когда люди просят личные встречи. Это почти всегда значит, что у них на руках что-то настолько грязное, что они боятся оставлять след.

Я приехал в клинику в четыре утра.

Архивист оказался мужчиной лет шестидесяти, высохшим, нервным и уже жалеющим, что вообще ввязался. Но, увидев меня, он понял: поздно.

— Я ничего не подписывал, — выдал он с порога. — И ничего не утверждаю официально.

— Показывайте, — сказал я.

Он провел меня в подсобный архив, где на столе уже лежали копии. Не те красивые, вылизанные бумаги, что подшиваются в официальное дело. Черновые. Внутренние. Рабочие.

Я увидел фамилию Полины Северовой еще до того, как до конца сел на стул.

Дальше все пошло слишком быстро.

Операция. Забор материала. Подпись на отказе от хранения. Перевод в фонд донорских клеток. Отдельная внутренняя отметка о срочном использовании. Закрытый протокол. И дальше — номер программы, который совпадал с номером нашей с бывшей женой попытки.

Сначала я думал, что мне просто кажется.

Потом увидел даты.

Потом подписи.

Потом внутреннюю пометку о корректировке карточки пациента.

И понял.

— Это кто оформлял? — спросил я.

Архивист нервно потянулся за водой.

— Тогда был очень мутный период. Менялись сотрудники, менялся руководитель отделения, был завал по программам. Официально все чисто. Но... некоторые операции проводились слишком быстро. Деньги шли наличными. Женщина, которая числилась реципиентом, приходила со своим врачом напрямую, без общей очереди…

— Имя.

Он назвал имя врача. Я его помнил. Именно этот ублюдок