class="p1">Петрович поднял фонарь, осветил стены. Они были покрыты граффити — разноцветными, чёрными, оставленными кем-то из прошлой жизни. «Здесь был Колян», «Люся + Саша», «Цой Жив», «Нет войне», черепа, надписи, смысл которых давно стёрся. Вдоль стен тянулись толстые трубы коммуникаций, с которых свисали клочья изоляции, похожие на мохнатые щупальца.

— Надо ещё герметичность сливов проверить, — сказал Петрович, ворочая лучом фонаря. — Чтобы ни одна капля сюда не попала сверху. В последний раз мы всё битумом заливали. Валера сверху подавал. А я и Семён тут всё замазывали. Пришло время проверить, как оно тут всё.

Он подошёл к ближайшей стене, где из бетона торчали залитые чёрной смолой отверстия. Провёл пальцем по краю — смола держалась, не крошилась. Потом нагнулся, осветил снизу.

— Вроде цело, — пробормотал он. — А вот тут — Он показал на соседний стык. — Тут подтёки были. Сейчас поглядим.

Матвей подошёл ближе, подсвечивая себе. В тусклом свете двух фонарей стена казалась живой — разводы ржавчины, пятна плесени, старые трещины, залитые битумом. Он провёл рукой по одной из них — смола держалась крепко, но на ощупь была странно тёплой.

— Греется, — сказал он.

Петрович тут же насторожился, приложил ладонь.

— Точно. — Он выругался сквозь зубы. — Значит, там, с той стороны, что-то течёт. Нагревает стену. Если прорвёт — сюда польётся. И хорошо, если просто вода.

Матвей представил, что может течь по старым трубам. Химия. Кислота. Радиоактивная жижа.

— Перекрыть можно? — спросил он.

— Можно попробовать, — Петрович уже шёл дальше вдоль стены, освещая каждую трещину. — Надо сверху смотреть, откуда идёт. Но это потом. Сейчас просто проверим, где ещё такие места есть.

Они двинулись по коллектору, то и дело останавливаясь у залитых битумом стыков. Петрович объяснял, что в прошлый раз они с Семёном облазили всё вдоль и поперёк, замазали каждую щель. Но время, вибрация, перепады температуры делали своё дело.

— Вот, глянь, — Петрович показал на очередной шов. — Тут тоже тепло. И смола пошла трещинами. Надо будет переделывать.

Матвей кивнул, запоминая. В голове уже выстраивался план: принести битум, нагреть, заново залить. Но для этого надо было снова лезть сюда, таскать тяжести, возиться в этой духоте.

— Долго мы тут находиться будем? — спросил он.

— Ещё немного, потерпи, — ответил Петрович. — Пройдём до конца, посмотрим, что там. И обратно. — Он обернулся к нему. — Спешишь куда?

— Нет. Прикидываю, что можно сегодня успеть здесь сделать.

Петрович одобряюще кивнул.

Они пошли дальше. Где-то в глубине коллектора капала вода — мерно, как метроном. Где-то шуршало — может, крысы, может, просто ветер задувал в щели. Матвей ловил себя на том, что прислушивается к каждому звуку, но страха не было.

Был странный, почти забытый интерес. Как в детстве, когда залезаешь в подвал или на чердак и исследуешь неизведанное.

— А далеко этот коллектор ведёт? — спросил он.

Петрович остановился, обернулся. Луч фонаря на миг ослепил Матвея.

— Далеко, — сказал он. — К другим районам. К другим подвалам. К другим выжившим, если они там есть. — Он помолчал. — И к смерти, если не повезёт.

Матвей кивнул. Понятно.

Они двинулись дальше, и вскоре коллектор упёрся в завал. Груда битого бетона и ржавой арматуры перекрывала путь полностью. Дальше было не пройти.

— Здесь обрушение, — констатировал Петрович. — Давнее, ещё до нас. С той стороны, наверное, тоже кто-то жил. А может, и сейчас ещё живёт.

Он посветил в щели, но там было только чёрное, непроглядное ничто.

— Ладно, разворачиваемся.

Они пошли обратно. Обратный путь всегда кажется короче. Матвей уже не всматривался в стены, не прислушивался к звукам. Он просто шёл, считая шаги.

Петрович остановился, повёл лучом фонаря вглубь коллектора.

— Вон там, — он ткнул светом вправо, где тоннель уходил в плавный поворот, скрываясь во мраке. — Через триста метров — заброшенная насосная старого ЖЭКа. Там сухо, и есть вентиляционная шахта на поверхность. Можно пересидеть, если у нас в подвале «гости» устроят переполох.

Луч метнулся влево, в чёрную, зияющую бездну, уходящую в противоположную сторону.

— А вон там, через полкилометра — развилка. Один путь — на старую ТЭЦ. Но там давно «чёрная» зона, светится всё, даже воздух. — Он поморщился. — Другой — к реке. Но мосты рухнули, берега оползли. В общем, маршруты есть. Но

Петрович обернулся к лазу, из которого они только что выползли, и луч фонаря скользнул по его неровным, грубо обломанным краям.

— Но сначала в него надо влезть. И быстро. Не как сегодня, с матом и скрежетом. — Он почесал затылок. — Давай-ка померяем.

Он заставил Матвея несколько раз проползти туда-обратно, засекая время по старым часам с люминесцентными стрелками. Матвей пыхтел, царапал костюм о бетон, но лез послушно. Потом Петрович пролез сам, и это было зрелище.

Он кряхтел, чертыхался, как раненый медведь в капкане. Могучая грудина и свинцовый панцирь застревали на каждом сантиметре. Ему приходилось выдыхать, втягивать живот, извиваться ужом, чтобы протиснуться. Звук стоял ужасающий — скрежет металла о бетон, хруст, тяжёлое сопение, сдобренное отборным матом.

Когда он наконец вылез обратно, то сел на корточки у лаза, тяжело дыша, и вытер пот со лба грязным рукавом.

— Вот видишь? — выдохнул он. — Я — уже проблема. Ты — пока нет. Но через год станешь как я, если так и будем в норе сидеть.

Он постучал костяшками по краю лаза.

— Надо расширять. Сантиметров на десять вширь. Инструменты у Валеры есть. Но шума, Матвей, шума будет! — Он покачал головой. — Будто по этой трубе дьявол в чугунных сапогах пляшет. И свет. Придётся делать ночью, под шум Шторма. — Он тяжело вздохнул, и вздох этот прозвучал как стон. — Вопросов больше, чем ответов. Но делать надо. Потому что этот лаз — наша последняя ниточка. И она должна быть не ниточкой, а дверью. Чтоб даже я, старый жирный крот, пролез в нём без звука.

Он замолчал и щёлкнул выключателем фонаря. Абсолютная, давящая темнота поглотила их мгновенно. Только светодиоды на дозиметрах мерцали в такт — крошечные, зелёные глаза подземных жуков.

И тогда стали слышны звуки.

Где-то далеко, через несколько колен коллектора, мерно падала капля. Раз в полминуты.

Плюк.

Эхо разносилось по тоннелям, создавая жутковатую, размытую акустику. Казалось, что кто-то тихо шагает по воде в соседней галерее.