И выбежал за Петровичем.

Вера Павловна посмотрела им вслед, покачала головой и принялась собирать пустые миски. Семён снова закрыл глаза, привалившись к стене. Валера остался сидеть, уставившись в одну точку.

Где-то за стенами выл ветер. А здесь, внизу, было тихо. Слишком тихо для того, чтобы это было просто спокойствие.

В «жёлтой» Петрович сказал надевать защитные костюмы. И после повёл Матвея не в «серую».

Они прошли мимо гудящих фильтров вентиляции — те тяжело вздыхали, как астматики, прогоняя сквозь себя отравленный воздух. Мимо бочек с конденсатом, собранным за долгие месяцы, — Валера называл эту воду «технической» и берёг пуще глаза. Чем дальше они уходили от жилого сектора, тем сырее становился воздух, тем гуще оседала на стенах плесень.

Петрович остановился у глухой бетонной стены. Матвей уже хотел спросить, зачем они сюда пришли, но тут старик нагнулся и, подсвечивая фонарём, указал на едва заметный проём в самом низу. Щель, не щель — скорее тёмный провал, скрытый в складках бетона.

— За мной, — коротко бросил Петрович и первым полез внутрь.

Матвей последовал за ним.

Тёмный коридор тянулся ещё метров двадцать — узкий, с низким потолком, заставленный какими-то ящиками и ржавыми трубами. Воздух здесь был спёртым, но без химической горечи — пахло только старой пылью и сыростью. Где-то в глубине отдавался звук ветра, и этот звук казался здесь единственным живым.

Коридор вывел их в заброшенную комнату.

Помещение было небольшим и полностью завалено старыми мешками с песком. Они громоздились вдоль стен, кое-где просевшие, лопнувшие по швам, рассыпавшие серые кучи. Сверху, на мешки, была навалена ржавая вентиляционная решётка — огромная, тяжёлая, с погнутыми прутьями.

На первый взгляд — просто куча хлама. Один из многих закутков подвала, куда никто не заглядывал годами.

— Помогай, — буркнул Петрович, уже ухватившись за край решётки.

Вдвоём они принялись растаскивать мусор. Мешки оказались тяжёлыми — песок намок и спрессовался за годы. Матвей пыхтел, обдирая руки о ржавые края, но молчал, понимая: это не просто так.

Когда последний мешок откатили в сторону, Петрович посветил фонарём вниз.

В полу открылся люк.

Небольшой, квадратный, сантиметров семьдесят. Металлический край почти сливался с бетоном — специально, чтобы не бросался в глаза. Петрович отошёл в дальний угол, пошуршал в куче какого-то старья и поднял длинный, самодельный ключ-трещотку. Продул его — пыль полетела во все стороны — и вернулся к люку.

— Смотри, — сказал он, подсвечивая.

В металле было едва заметное отверстие — щель, которую можно было принять за царапину или дефект литья. Петрович вставил ключ, налег всем весом и провернул.

Раздался звук.

Сухой, многослойный скрежет, от которого у Матвея по спине побежали мурашки. Будто открывался не люк, а старинный сундук с костями — медленно, со стоном, с визгом давно не смазанных пружин. Где-то в глубине механизма лязгнуло, щёлкнуло, и Петрович, кряхтя, приподнял крышку.

— Внутри не простой засов, — пояснил он, отдуваясь. — Тут механизм хитрый. Четыре стальных пальца, отходят в стороны, блокируют полотно люка со всех сторон. Без этого ключа не открыть.

Матвей заглянул в открывшийся проём.

Оттуда пахнуло холодом, сыростью и вековой пылью. Но не радиацией. Запах был знакомым, почти родным — так пахнут старые подвалы, заброшенные инженерные сети, всё то, что осталось от мира и не тронуто тленом.

— Запасной выход, — сказал Петрович негромко. — В коллектор. В случае пожара, завала или если «штыки» на пороге. Отсюда можно уйти далеко. Очень далеко.

Он замолчал, давая Матвею время осознать.

— Знают только я, Семён и Валера. — Петрович посмотрел ему прямо в глаза. — Теперь знаешь и ты.

Матвей смотрел на чёрный провал люка, на ржавые ступеньки, уходящие вниз, в темноту. Слушал, как где-то глубоко капает вода, и вдруг понял: ему только что открыли главную тайну убежища. Эту информацию не доверяют просто так. Это не просто «посмотреть». Это — посвящение.

Последняя, запасная артерия их маленького мира. Чёрный ход. Лаз для бегства, если основной вход будет перекрыт. Если «штыки» всё-таки найдут их нору и решат брать штурмом. Если случится то, о чём страшно даже думать.

Он кивнул. Молча. Твёрдо. Один раз. Он теперь не просто Матвей. Он теперь — хранитель тайны. Один из тех, кто знает. Один из тех, кто проведёт, если придётся бежать. Один из тех, кому доверяют жизнь.

— Спускаемся. — Петрович первым пролез внутрь, пролез за ним — Матвей.

Пространство за люком оказалось тесным вертикальным колодцем, метра три глубиной. К стене были приварены скобы — самодельный трап, ступеньки которого, казалось, намертво въелись в ладони через перчатки. Матвей спускался осторожно, нащупывая каждую опору, чувствуя, как под ногами скользит какая-то слизь.

На дне колодца их ждал ещё один лаз. Горизонтальный, уходящий в стену коллектора, затянутый чёрной, непроглядной тьмой. Петрович щёлкнул фонарём, и луч выхватил из мрака отполированный временем и бесчисленными телами бетон.

— Сюда, — сказал он и полез первым.

Его широкие плечи с трудом протиснулись в проём. Матвей услышал громкий скрежет ткани о бетон, звон свинцовой пластины на спине, задевшей за выступ.

— Тьфу, чёрт — донеслось из темноты. — Года два назад вползал как по маслу. Видать, обленились мы тут в тепле, обнаглели. Отъелись.

Матвей, протискиваясь следом, фыркнул прямо в шлем. Мысль о том, что в мире, где банка селёдки растягивается на неделю, а кошачий корм считается деликатесом, кто-то мог «объесться», была настолько абсурдной, что вызвала горькую, спазматическую усмешку.

— Не смейся, — донеслось из темноты. — Двигаться надо больше. На диване лежим в Шторм, норы свои редко покидаем. Мышцы дряхлеют, суставы затекают. Надо будет зарядку какую ввести в график. Или турник повесить. А то через год ты тоже не пролезешь.

Матвей ничего не ответил, но улыбка сползла с лица. В словах Петровича была своя правда. Выживание — это не только охота на «диких» и поиск еды. Это ещё и борьба с собственной плотью, которая, как назло, стареет, дряхлеет, разваливается.

Он выполз следом за Петровичем в коллектор.

Тоннель оказался невысоким, круглым, метра два в диаметре. Внизу, по дну, тянулась вонючая, но неподвижная жижа — всё, что осталось от подземной реки, когда-то бежавшей здесь. Воздух был тяжёлым, спёртым, с привкусом ила и ржавчины.

Матвей взглянул на запястье. Дозиметр лениво щёлкнул раз — и замер. Стрелка даже не дрогнула. Фон был в норме. Даже лучше, чем в их подвале.