в технической палатке не ожидал. Михаил у меня в задней работал по летному расписанию, и по техническим работам у него привычно дел не было — он у Прокопенко в палатке за две недели бывал раза три, не больше, и каждый раз — по своему делу, по проверке заднего пулемёта или по подбору наушника. Сегодня он стоял у дальней стены, у стеллажа с запасными деталями, и в руках у него ничего не было.

— Михаил, — Прокопенко обронил, не отрываясь от камня. — Здесь?

— Здесь, Григорий Тихонович. Зашёл посмотреть, — Михаил остановился у стеллажа.

— Смотри. Не мешай, — Прокопенко перевёл взгляд на камень.

Михаил подошёл ближе, остановился в двух шагах от точильного круга. Постоял с минуту, наблюдая. По его лицу я понял, что он эту работу видел впервые — у себя в украинском селе, до войны, точильных кругов с педальным приводом он, скорее всего, не использовал. У них в Полтавской под Лохвицами в крестьянской работе привычно точили на ручном бруске, без круга. Прокопенковская конструкция с педалью была деталью полевой бригады, которая в полку у нас была с весны сорок первого.

Минуты три мы все трое молчали. Камень шёл. Прокопенко вёл лопатку. Михаил смотрел.

— Тут какой угол держишь? — Михаил обронил негромко, не сходя с места.

— Двенадцать. Не больше. Под пятнадцать пойдёт — лопата будет рвать землю, а не резать. Под десять — затупится за полдня.

— А с какой стороны начинаешь?

— С обуха. От спинки к лезвию. По одной стороне — десять протяжек, по другой — десять. Потом обух подровнять, чтоб не было заусенцев.

— На земляной работе — это сколько раз надо?

— Раз в три-четыре дня. У Ярошенко полоса жёсткая, у него каждые два дня. У меня помягче — раз в четыре.

— А по дереву? — Михаил обронил по короткой шкале вопроса.

— По дереву лопатой не работают. Лопата под землю. Топор — под дерево, — Прокопенко повёл протяжку без отклонения.

— А если в окопе корень? — Михаил подвинулся на полшага ближе.

— Корень рубишь обухом. Не лезвием. Лезвие на корне портится за один удар. Запомни, — Прокопенко обронил это в форме рабочего наставления.

— Запомнил, Григорий Тихонович, — Михаил ответил коротко.

Михаил замолчал, не отходя. Прокопенко продолжил протяжку. Камень шёл. На лопатке к десятой протяжке по одной стороне пошла тонкая ровная плоскость в полтора сантиметра шириной, серая, с матовым отливом. Прокопенко перевёл лопатку на другую сторону. Снова десять протяжек. Снова матовая плоскость с той же стороны.

Я слушал. По моей внутренней полковой шкале это был обычный вечерний рабочий разговор у точильного круга — Прокопенко за два года в полку этих разговоров провёл много, и они у него все шли по одной форме: материальное замечание, рабочая практика, короткое запоминание, без рассуждений. Это были не наставления, а передача рабочего навыка от старшего к младшему. Прокопенко в полку был не учителем по штату, не наставником. Он был техсоставом. Но к двадцать второму августу сорок второго года в его технической палатке у него под рукой за два года прошло около двадцати человек — лётчиков, стрелков, новых техников, — и каждому он за пятнадцать-двадцать минут показывал что-то по своей рабочей шкале. Сегодня — Михаилу. Про сапёрную лопатку.

Я этот разговор у точильного круга слушал по особой шкале. Прокопенко свою сапёрную лопатку в полку точил с осени сорок первого по одной и той же схеме — десять протяжек, десять, обух. С весны сорок второго к этому ритуалу у него прибавилось одно: он лопатку точил не каждые три-четыре дня, а каждый день, по вечерам. Не потому, что она тупилась за день. А потому, что в эту полосу — лето сорок второго, отступление, перебазирования каждые шесть недель — Прокопенко в голове держал, что лопатка ему может понадобиться не для рытья землянки. А для другого. Какого — я не уточнял у него ни разу. Я по этому ежедневному его ритуалу с весны знал, что у Прокопенко в полку есть свой негласный план на самый плохой случай. По этомуго плана он мне ничего не озвучивал, но по ежевечерней протяжке лопатки в эту полосу я этот план у себя в голове прочитывал.

Прокопенко это знал, что я знаю. Мы оба об этом ни разу не говорили. Сегодня Михаилу он эту вторую часть не показывал. Он показывал ему только видимую — рабочую. По форме «как точить». Невидимая — «зачем точить ежедневно» — оставалась между мной и Прокопенко.

Прокопенко закончил с лопаткой к семнадцати тридцати. Поставил её на стол у круга, обухом вверх, лезвием вниз. Принялся за вторую — свою. Своя у него лежала в палатке всегда у двери, на полке, чтобы была под рукой. Он её взял с полки, сел снова на табуретку. Снова десять протяжек. Снова. Обух. По его привычному ритму это заняло у него ещё пятнадцать минут.

Михаил всё это время стоял у стеллажа. К концу второй лопатки он обронил негромко:

— Григорий Тихонович, можно посмотреть? — Михаил обронил у стеллажа.

— Подходи, Михаил, — Прокопенко шевельнул подбородком.

Михаил подошёл к столу. Прокопенко свою лопатку показал ему обухом вверх. Лезвие у обеих лопаток теперь шло одинаково — ровной матовой плоскостью в полтора сантиметра, с одной короткой искристой кромкой по самому краю. Михаил провёл пальцем по кромке — не нажимая, сверху вниз — и убрал руку.

— Острее, чем у нас в селе пилили косы.

— Косу не пилят, косу отбивают. Это другая работа.

— У нас отбивали. Я только помогал, не сам.

— Знаю. Я тоже помогал, в Куйбышеве, у деда. Отбить косу — это не точить. Это другая шкала.

— А лопатка? — Михаил перевёл взгляд на стол с двумя лезвиями.

— Лопатка — это лопатка. На земле под немца. Не на сено, — Прокопенко обронил это.

Михаил кивнул, отошёл от стола, постоял у двери палатки секунду. Потом обронил:

— Спасибо, Григорий Тихонович.

— На здоровье. Завтра — снова приходи, если будет интерес. У нас есть ещё с десяток инструментов, по которым можно через работу пройти.

— Приду, Григорий Тихонович, — Михаил ответил коротко и оглянулся на дверь палатки.

Михаил вышел из технической палатки тем же спокойным шагом, которым пришёл.

Прокопенко перевёл взгляд на меня. У него за полтора года