четверо мужиков в доме и ни одного покойника, — сказал Рольф. — Бери.

Он сел, помолчал.

— Слушай, — сказал он. — Я всё думаю. Ты теперь мастер?

— Что?

— Ну мастерская-то твоя.

Я об этом не думал ни разу.

— Не знаю, — сказал я. — Я подмастерье.

— Подмастерье при ком?

И вот тут я впервые сообразил, что у меня больше нет мастера.

Свенна я встретил у сараев.

Он поднимал доски и уже даже придерживал левой, но всё равно делал это медленно.

— Ребро? — спросил я.

— Срастается.

— Уна сказала, до зимы не срастётся.

— Уна много чего сказала, — ответил Свенн.

Мы постояли.

Он с той ночи говорил мало и по делу, и все в посёлке это заметили, и никто не спрашивал почему. Тут вообще не принято спрашивать, отчего человек замолчал.

— Я слышал, у тебя мастерская, — сказал он.

— Да.

— Хорошая мастерская.

— Хорошая.

Он поднял очередную доску.

— Если руки понадобятся — скажи, — сказал Свенн.

И это был, наверное, самый спокойный разговор с ним за всё время, что я его знаю.

Список я делал всю ночь.

Первую половину считал, вторую — переписывал начисто, потому что первый вариант вышел совсем уж нечитаемым.

Семь вышек. Каждый пост — четверо суток, потом смена. Между уходом и приходом не должно быть ни минуты.

На семь вышек — шестнадцать человек, из которых двое запасных на случай болезни.

И переписывал начисто потому, что надо было объяснить, откуда взять этих шестнадцать.

Я их взял с домов.

Не поровну — по лодкам. Дом с двадцатью дворами и четырьмя лодками даёт двоих, дом с восемью дворами и одной лодкой — одного раз в два круга. Расписал на полгода вперёд, по неделям, с именами и пометками, кто из них знает линию, а кто впервые.

Внизу приписка, крупно:

Пересменка. Никто не покидает пост, пока не прибудет сменщик.

И ещё одна:

Никто не выходит на пост, пока не сходит туда днём при свете хотя бы раз.

К Астрид я пошёл после полудня.

Помню, что шёл долго — дольше, чем обычно, и один раз останавливался у длинного дома, потому что в глазах повело, и я постоял, держась за угол, пока не прошло.

Помню, что вошёл и что в доме было натоплено сильнее, чем обычно.

Помню, что она сидела у очага и что я положил дощечки на стол и стал объяснять про пересменку.

Дальше не помню.

Пришёл в себя я дома.

Не сразу и не целиком: сначала понял, что лежу, потом — что лежу на своей лежанке, потом — что в доме темно и что кто-то сидит рядом.

— Не вставай, — сказал Кассий.

Я всё-таки попробовал сесть и обнаружил, что это не выходит: тело оказалось чужим и очень тяжёлым, и голова, стоило её оторвать от свёрнутого плаща, повела так, что я лёг обратно.

— Что случилось?

— Ты упал у Астрид, — сказал Кассий. — Стоял, объяснял ей про смены, и упал. Она говорит, ты успел договорить.

— Давно?

— Позавчера.

Я лежал и считал.

Считалось плохо. Числа расползались, и мне понадобилось три захода, чтобы получить ответ, который в другой день получился бы сразу.

— Я спал двое суток?

— Больше, — сказал Кассий. — С полудня позавчерашнего дня до сегодняшнего вечера. И проспал бы дальше, если бы я тебя не разбудил.

— Зачем разбудили?

— Затем, что дальше уже вредно.

В доме никого не было.

Я это понял по звукам: у очага никто не гремел, за перегородкой никто не дышал.

— Твоя мать пошла к Уне, — сказал Кассий, поймав мой взгляд. — Сестра увела. Я сказал им, что мне надо с тобой поговорить, а им надо выйти на воздух. Они не хотели.

— Мать не спала?

— Мать не спала двое суток, — сказал Кассий. — Сидела вот здесь.

Я закрыл глаза.

— И вот об этом, — сказал он, — мы с тобой сейчас и поговорим.

Он передвинулся так, чтобы мне не приходилось поворачивать голову.

— Слушай внимательно, — сказал он. — Я скажу всё. Не половину и не четвёртую часть. Всё, что знаю, и отдельно — чего не знаю. Больше тянуть нельзя.

Он помолчал.

— Ты бы всё равно скоро понял сам, — сказал Кассий. — А догадываться о таком в одиночку хуже, чем услышать. Я наблюдал за тобой все эти дни.

— Начнём с простого, — сказал он. — Ты помнишь, что я сказал тебе тогда, у навеса? Первое, что вообще сказал про твоё состояние.

Я помнил.

— Что я не устаю не потому, что стал сильнее. Что мне некуда девать то, что в меня идёт.

— Верно, — сказал Кассий. — Теперь подробно.

— В человека сила входит через первые врата, — сказал он. — Это дверь. У двери есть створ, и человек, открывая её, берёт ровно столько, сколько может удержать. Не потому, что он такой умный, — потому что створ так устроен.

— Я знаю.

— Ты знаешь про дверь. Ты не знаешь про створ. — Он поднял палец. — Створ — не украшение. Это единственное, что стоит между человеком и всем, что снаружи. Без него внутрь идёт не «больше», а всё.

Он опустил руку.

— У тебя нет двери, — сказал Кассий. — У тебя пролом.

Я лежал и молчал.

Не потому, что был потрясён. Потому что я это знал — с той самой секунды, как оно во мне сломалось, — и, услышав вслух, испытал не удивление, а что-то вроде облегчения.

Мне наконец назвали то, что я чувствовал шесть дней.

— У пролома нет краёв, — сказал Кассий. — Он не притворяется и не сужается. Он просто есть, и через него энергия поступает постоянно.

— Поступает, — согласился я. — Я чувствую.

— Ты чувствуешь, — сказал он. — И вот это, между прочим, самое скверное во всём разговоре.

— Почему?

— Потому что ты чувствуешь, а использовать не умеешь.

Кассий наклонился вперёд.

— Смотри. У человека с открытыми вратами сила входит и уходит. Он ею работает: бьёт, лечит, чувствует дерево, ставит парус по ветру. Тратит. Вошло — вышло, вошло — вышло, и всё в равновесии.

— А у меня?

— А у тебя