входит вчетверо больше, чем у любого в этом посёлке, — сказал он. — А выходить некуда.

Он дал мне это уложить.

— Твои вторые врата, — сказал он потом. — Плотницкое дело.

— Да.

— Вот они тебя и держат.

Я не сразу понял.

— Ты чувствуешь дерево, — сказал Кассий. — Ты чувствуешь его всё время, не переставая, — и, судя по тому, как ты про это рассказываешь, тратишь на это куда больше, чем тратил бы человек с нормальными вратами. Ты можешь, даже не кладя ладонь на доску, рассказать про неё всё.

Он помолчал.

— Это единственная дыра, через которую из тебя хоть что-то выходит, — сказал он. — Одна на весь пролом.

— И что было бы, если бы их не было? — спросил я.

Кассий ответил не сразу.

— Ты бы умер, — сказал он.

В доме было очень тихо.

— Не сразу, — сказал он. — Не в ту же ночь и не на другой день. Тело сначала берёт то, что в него льют, и какое-то время держит. Потом начинает разрушаться — понемногу, с того, что слабее.

— Сколько?

— Месяц, — сказал Кассий. — Может, год. Я такого не видел и говорю по общему устройству, а не по опыту. Но не больше года, Стейн. Никак не больше.

Он посмотрел на меня.

— У тебя вторые врата открылись в девять лет, — сказал он. — Не спрашивая тебя и не по правилам. И семь лет ты их развивал каждый день, потому что тебе больше нечего было развивать.

— Мне повезло.

— Тебе не повезло, — сказал Кассий. — Тебе достался единственный слив, какой мог достаться. Это разные вещи.

— Значит, я могу жить, — сказал я.

И вот тут он ответил так, как отвечал редко: не сразу и глядя в сторону.

— Ты можешь жить пока, — сказал он.

— Твои вторые справляются, — сказал он, — потому что ты почти всё время в работе. Пока ты режешь, меряешь, ставишь, чинишь — из тебя течёт. Как только перестаёшь — копится.

— Я это чувствую.

— Ты это чувствуешь лишь неделю, и уже успел увидеть последствия.

Он загнул палец.

— Тяжёлая голова.

Второй.

— Муть в глазах.

Третий.

— Тошнота к вечеру.

Четвёртый.

— Не спишь, а тело при этом не устаёт.

Он показал мне четыре пальца.

— Это усталость тела, — сказал Кассий. — Не укреплённое тело устаёт быстро, а самой усталости ты не чувствуешь из-за переполняющей тебя энергии. Это уже началось и не пройдёт само, причина никуда не денется: в тебя льют без остановки. И твой обморок у Астрид — это первый раз, когда тело сказало, что больше не может.

— И что будет дальше?

— Дальше будет чаще, — сказал он. — Потом дольше. Потом ты просто не проснёшься.

Он сказал это ровно, без всякого нажима, — и от этой ровности мне стало по-настоящему страшно впервые за весь разговор.

— Что мне делать? — спросил я.

— Открывать следующие врата, — сказал Кассий. — И каждый день осушать тот резервуар, что дают тебе вторые.

— Зачем? Мне не нужна сила.

— Тебе не нужна сила, — согласился он. — Тебе нужны стоки.

Он опять наклонился.

— Каждые открытые врата — это дополнительный резервуар и одновременно сток, через который из тебя может выходить энергия. Не важно, для чего они предназначены. Важно, что они могут её пропускать, и чем их больше, тем лучше для тебя.

— То есть я должен открывать врата, чтобы не умереть.

— Именно так, — сказал Кассий.

— Третьи, — сказал он. — Немедленно. Из всех, какие бывают, третьи для тебя самые важные.

— Почему?

— Потому что третьи — это врата силы, — сказал Кассий. — А врата силы — единственные, что позволят тебе заниматься и в которые можно вливать сколько угодно и когда угодно. Дерево ты чувствуешь, с ним ты работаешь. А тренироваться можно каждый день, по многу часов, и никто не спросит зачем.

Он развёл руками.

— Тебе не надо становиться воином. Тебе надо получить кран, который ты сможешь открывать, когда переполнит.

Я лежал и уже понимал, к чему всё идёт.

— Третьи привязываются к тому, чем человек владеет, — сказал я.

— Верно.

— По-настоящему владеет. Не к тому, что попробовал.

— Верно, — сказал Кассий. — Что у тебя есть?

Я перебрал.

Топор — нет. Я держал топор как плотник, а не как боец, а это разные вещи, и Хельга объясняла мне это на первом же занятии.

Гарпун — нет, я его в руках держал дважды.

Нож — лишь основы, не более.

И то, чем я занимался с Хельгой каждый вечер четыре года подряд: голые руки.

Хельга учила меня драться без оружия, потому что оружия у меня не было и не предвиделось. Она сама говорила, что это выбор для тех, у кого нет выбора.

— Рукопашный, — сказал я.

Кассий кивнул.

Я долго молчал.

Про кулачников я знал ровно то, что знает всякий в трёх фьордах.

Их школа считается уделом тех, кому не хватило на железо и на учителя. Мечник кладёт удар на десять шагов, кулачник — на два, при том же труде и тех же годах. Хельга посчитала это при мне на пальцах, и я тогда полдня не мог успокоиться, потому что разница выходила впятеро.

Самая презираемая школа из всех.

И единственная, которая у меня была.

— Смешно, — сказал я вслух.

— Что смешно?

— Она мне сама сказала: это выбор для тех, у кого нет выбора. — Я усмехнулся, и от этого повело голову. — И вот теперь оказывается, что это про меня. Буквально.

— И последнее, — сказал Кассий. — Про сам пролом.

Я приподнялся на локте.

— Его надо закрыть?

— Его надо починить, — сказал он. — Это не одно и то же. Закрыть — значит завалить, и тогда ты вернёшься к тому, с чего начал: человек без первых врат, только теперь с испорченным местом там, где они должны быть. Починить — значит сделать из пролома дверь. Со створом.

— Как?

И вот тут Кассий сказал то, чего я от него не ждал.

— Я не знаю.

Он сказал это просто,