проснулась разбитой. Под глазами залегли тени, которых не могли скрыть даже патчи с экстрактом водорослей. Сергей, как назло, был в хорошем настроении — он пил кофе, читал новости на планшете и даже не заметил её состояния. Или заметил, но не придал значения. «Женщины всегда выглядят уставшими, это у них в природе», — сказал он однажды, и Лиза запомнила это как одно из самых обидных его заявлений, хотя он не вкладывал в него обиды. Просто констатировал факт.

— Сегодня ужин с китайцами переносится на пятницу, — сказал он, доедая яйца пашот (белок не развалился, она проверила). — У них что-то с визами. Так что у тебя есть дополнительный день на подготовку. Используй его с умом. Запишись к косметологу, сделай чистку лица. И волосы подкрась, корни уже видны.

Он ушёл. Лиза осталась одна с тарелкой, полной недоеденной еды, и внезапной, острой, как бритва, мыслью: а ведь он прав. Корни видны. Её натуральный цвет — пепельно-русый, почти мышиный, а она уже десять лет красится в платиновую блондинку, потому что Сергей сказал: «Ты должна быть светлой. Светлые волосы — это статус». Глупость, конечно, но в их мире статус определялся мелочами: цветом волос, маркой часов, сортом кофе. Лиза подошла к зеркалу в ванной и долго смотрела на свои отросшие корни. Они были тёмными, живыми, настоящими. Она вдруг захотела смыть всю эту краску — прямо сейчас, взять шампунь глубокой очистки и смыть, смыть, смыть, чтобы осталась та Лиза, которой она была до Сергея. Но она не сделала этого. Вместо этого она записалась к косметологу, как велел муж.

В пятницу утром, перед ужином с китайцами, Лизе позвонила Надя из Берлина. Это был редкий звонок — обычно они переписывались, потому что Надя ненавидела разговоры по телефону («голос без лица, как суп без соли»), но сегодня она, видимо, сделала исключение.

— Лизка, привет, — голос подруги был низким, прокуренным, хотя Надя не курила. — Я смотрю твой Instagram. Ты там такая… пластмассовая. Прости, но это правда.

— Здравствуй, Надь, — Лиза сидела на кушетке у косметолога, лицо было покрыто маской из глины, и она говорила, стараясь не шевелить губами. — Как твои картины?

— Картины — говно, — жизнерадостно сообщила Надя. — Но это творческий кризис, он пройдёт. А вот твой кризис, Лизка, боюсь, не пройдёт, если ты ничего не сделаешь. Ты выглядишь как восковая фигура. Ты вообще счастлива?

Лиза промолчала. Косметолог вышла из кабинета, оставив её одну на время действия маски. Тишина в кабинете была густой, как мёд, и в этой тишине голос Нади звучал особенно отчётливо.

— Молчишь? — продолжила Надя. — Значит, нет. Я тебя знаю двадцать лет, Лизка. Ты всегда молчишь, когда несчастлива. Помнишь, как ты молчала, когда твой первый парень бросил тебя? Ты две недели не разговаривала ни с кем, кроме меня. А потом мы пошли в бар, и ты напилась, и танцевала на стойке, и кричала «я свободна!». Где та Лиза?

— Она умерла, — тихо сказала Лиза. — Или вышла замуж. Не помню.

— Дура ты, — беззлобно сказала Надя. — Послушай меня. Если ты встретила кого-то — даже не говори, что нет, я по голосу слышу, — то беги за ним. Беги, пока не поздно. Сергей — робот. Он не сделает тебя счастливой. А ты заслуживаешь счастья, Лизка. Ты самая живая из всех, кого я знаю. Просто ты это забыла.

— Я никого не встречала, — солгала Лиза, и ложь обожгла горло, как кислота.

— Конечно, — Надя усмехнулась. — Тогда почему ты говоришь шёпотом?

Лиза сбросила звонок под предлогом того, что маска засыхает. Она лежала на кушетке, глядя в потолок, и чувствовала, как под глиной лицо горит. Не от маски. От правды, которую она отказывалась признать.

Вечером был ужин с китайцами. Лиза надела тёмно-синее платье в пол, подняла волосы в высокую причёску, сделала макияж «Smoky eyes», хотя обычно Сергей не одобрял яркий макияж. Но сегодня он был занят переговорами, ему было не до неё. Она сидела с краю длинного стола в закрытом банкетном зале и слушала, как мужчины говорят на смеси русского, английского и мандаринского диалекта, изредка вставляя «да» и «конечно» в нужных местах. Она улыбалась тем, кому надо, не улыбалась тем, кому не надо. Она была идеальной. Она была пустой.

Когда она вышла в холл, чтобы позвонить водителю (Сергей требовал, чтобы она не пользовалась общественным транспортом, «это не наш уровень»), она столкнулась с Максом. Он стоял у окна, сжимая в руке бокал с минералкой, и смотрел на неё так, будто ждал.

— Что вы здесь делаете? — спросила Лиза, оглядываясь — нет ли рядом кого-то из китайской делегации или Сергея.

— Подал Сергею идею пригласить IT-отдел на ужин, чтобы показать китайцам нашу цифровую мощь, — спокойно ответил Макс. Он был в пиджаке, но без галстука, и это выглядело как вызов корпоративному дресс-коду. — Удачная идея, как видите. Китайцы впечатлены. А я вот впечатлён вами. Тёмно-синий — ваш цвет.

Он говорил тихо, почти шёпотом, и Лиза чувствовала на коже его дыхание — тёплое, с лёгким привкусом мяты. Она отступила на шаг, вжалась спиной в стену, но он не приблизился. Он стоял на расстоянии вытянутой руки и просто смотрел.

— Вы играете с огнём, Максим, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Сергей не поймёт.

— А вы? — спросил он, наклоняя голову. — Вы понимаете?

— Что именно?

— Что вы не спите по ночам. Что вы смотрите на воду на Патриарших и думаете о том, как было бы здорово стать кем-то другим. Что вы устали быть «миссис Совершенство». Я вижу это. Вы можете врать мужу, косметологу, подруге в Берлине. Но мне не врите. Пожалуйста.

Лиза замерла. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Она смотрела в его зелёные глаза и видела там не насмешку, не цинизм, а что-то уязвимое, почти умоляющее. Словно он тоже чего-то боялся. Словно он тоже ждал, что она скажет правду.

— Я не могу, — выдохнула она. — Если я скажу правду, мой мир рухнет.

— Может быть, — тихо сказал Макс. — А может быть, он наконец-то начнётся.

Они стояли друг напротив друга в пустом холле, пока где-то за дверью банкетного зала звенели бокалы и смеялись китайские партнёры. Где-то в этом здании был Сергей, её муж, который не заметил бы её отсутствия, даже если бы она исчезла на час. А здесь, в этом холодном, пахнущем бетоном и дорогими духами пространстве, она чувствовала себя живой. Каждой клеткой. Каждым нервом.

— Суббота, — сказал Макс, глядя на неё в упор. — В