вопросами. Не с истерикой. Просто сидела на диване, обняв колени, и смотрела в одну точку. После той ночи она будто постарела на несколько лет. Или, наоборот, резко повзрослела, сбросив с себя последние иллюзии. Когда я вошел, она перевела на меня взгляд и только спросила:

— Что ты узнал?

Я сел напротив. Не рядом. Нам обоим сейчас нужна была ясность, а не близость.

— Твой бывший муж участвовал в этом, — сказал я. — Деньги за передачу твоего материала ушли в ту же финансовую яму, из которой позже начал расти его бизнес.

Полина не дернулась. Ни один мускул не дрогнул.

— Я так и думала, — ответила она спокойно.

— Ты слишком спокойно это воспринимаешь.

— Нет, — слабо улыбнулась она. — Я просто уже умерла в каком-то месте внутри, Мирон. И теперь не уверена, что там есть еще чему умирать.

Эта фраза ударила сильнее, чем если бы она закричала.

Я встал, подошел к ней и, не спрашивая разрешения, сел рядом. Медленно, чтобы она успела отодвинуться, если захочет. Но она не отодвинулась.

— Тогда будем оживлять, — сказал я.

Она посмотрела на меня так, будто собиралась то ли рассмеяться, то ли расплакаться. А потом тихо спросила:

— И с чего начнем?

Я протянул руку и взял ее ладонь.

— С того, что ты больше не одна.

--

Глава 15

Полина

Если бы мне кто-то сказал месяц назад, что однажды я буду сидеть за большим столом в доме незнакомого мужчины и обсуждать с ним стратегию юридической войны за собственных детей, я бы решила, что у человека жар. Но именно этим мы и занимались. Мирон разложил на столе бумаги, схемы, копии анализов, выписки, внутренние запросы, номера счетов, имена врачей, даты, версии, маршруты. Я смотрела на все это и с ужасом понимала: если бы не он, я бы утонула в этом хаосе в первый же день. Просто села бы на пол и выла, не понимая, с чего вообще начинать.

Он был в своей стихии. Холодный, собранный, быстрый. Пояснял, как будет действовать. Кого уже зацепил. Где может всплыть сопротивление. Каких свидетелей стоит брать неофициально. Где бывшая жена попытается надавить на жалость. Какие формулировки могут быть использованы против нас. И на каждом пункте я все сильнее понимала, что мы с ним действительно по разные стороны одной природы. Я чувствую, он просчитывает. Я горю, он выстраивает. Я рвусь, он удерживает. И если бы не эта связка, нас бы давно разнесло в разные стороны.

— Стоп, — сказала я, когда он в очередной раз заговорил о том, что меня пока рано официально восстанавливать в правах. — Ты опять собираешься решать, когда мне можно быть матерью своим детям?

Он замолчал. Медленно поднял на меня глаза.

— Я собираюсь решать, когда вас с детьми не размажут в процессе, — ответил он. — Это разные вещи.

— Для меня — не очень.

— Потому что ты смотришь сердцем. Я — рисками.

— А может, не всегда нужно думать рисками? — сорвалось у меня.

— Всегда, когда речь идет о детях, — отрезал он. — Всегда.

Я резко встала. Стул скрипнул по полу, зацепив ножкой ковер.

— Меня бесит, что ты прав.

— Меня тоже это иногда бесит, — спокойно сказал Мирон. — Особенно когда ты начинаешь спорить не потому, что не согласна, а потому что тебе больно.

— Не надо меня разбирать, как клиента.

— Тогда не веди себя так, будто я твой враг.

Я замерла. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

В этой комнате, за столом, заваленным бумагами, мы сейчас были не любовниками и не людьми, которые не так давно сорвались друг на друга в темноте. Мы были двумя взрослыми, изломанными, упрямыми людьми, которые внезапно оказались связаны не страстью, а семьей. И от этого было страшнее.

Я выдохнула и села обратно.

— Ладно. Допустим. Что ты предлагаешь?

Он чуть расслабился. Совсем немного.

— Сначала закрыть юридически бывшую. Потом до конца документально добить клинику и твоего мужа. Потом — аккуратно оформлять твое вхождение в документы девочек. Без шума. Без широких формулировок. Без возможности для прессы, знакомых и прочих падальщиков разнести это как сенсацию.

— А если я не хочу «аккуратно»? — спросила я. — Если я хочу, чтобы они все сдохли?

Он чуть склонил голову, и на его губах мелькнуло что-то, похожее на мрачную усмешку.

— Тогда ты очень вовремя встретила меня.

Я рассмеялась. Глухо. Устало. Почти истерично.

А потом заметила, что он все это время сидит с разбитыми костяшками. Старые ссадины еще не сошли, к ним добавились новые.

— Ты опять кого-то бил? — спросила я.

— Не опять, а все еще.

— Мирон.

— Что? Иногда разговор через лицо заходит быстрее, чем через бумаги.

— Ты ненормальный.

— Я в курсе.

Я потянулась к его руке. Взяла осторожно. Повернула ладонью вверх. Он не сопротивлялся.

— А я думала, адвокаты решают все словами.

— Я решаю словами, — сказал он. — А это так. Сопровождающая наглядность.

Я покачала головой, а потом сама не заметила, как наклонилась и коснулась губами его сбитых костяшек.

Он замер.

Я тоже.

Повисла тишина, в которой внезапно стало слишком много всего, кроме дела. Слишком много нас.

— Полина, — сказал Мирон хрипло.

— Не начинай, — так же тихо ответила я. — Хотя бы пять минут давай просто посидим как нормальные люди. Без войны.

— А мы умеем?

— Не знаю, — призналась я. — Но, может, пора хотя бы попробовать.

Он медленно перевернул мою ладонь и прижал ее к своей груди.

— Тогда сиди, — сказал он. — Только не убегай.

И я впервые за много лет поняла, что, возможно, именно этого меня и не просили никогда по-настоящему.

Остаться.

--

Глава 16

Мирон

На третий день после того, как Полина узнала правду, в доме появилась моя бывшая жена.

Точнее, сначала появился звонок от охраны. Сухой, короткий, с интонацией человека, который понимает, что сейчас будет плохо.

— Мирон Андреевич, у ворот женщина. Говорит, что приехала к детям.

Я закрыл глаза.

Сроки сжались. Я надеялся выиграть еще хотя бы неделю, прежде чем она снова полезет в дом. Но нет. Эта дрянь всегда чувствовала, когда можно влезть поглубже.

— Не пускать, — сказал я. — Ни под каким предлогом.

— Уже. Она настаивает.

— Пусть настаивает на кладбище. Я спускаюсь.

Полина подняла голову от ноутбука, как только я встал из-за стола.

— Что случилось?

— Сиди здесь.

— Мирон.

— Моя бывшая у ворот.

Этого хватило. Она тоже поднялась. Лицо сразу закаменело.

— Я иду с тобой.

— Нет.

— Да.

— Полина, не сейчас.

— Именно сейчас, — отрезала она. — Ты