Шрифт:
Интервал:
Закладка:
И эта призрачная надежда заставила его подняться с кровати.
Сначала Владимир подошел к коварному зеркалу, висевшему над комодом. Зеркало выглядело вполне обычным.
«Верно, помнит гадкое зерцало, что я обещал его разбить».
– Ну, что ты не кривляешься? Показывай мне Пушкина, Лермонтова… Кого там еще? А… Как это я не догадался? Ты должно меня обрядить в женский сарафан? Так ряди. Я этому буду только рад. Что? Я сбил тебя с толку?
Владимир разговаривал с зеркалом, но то, как ни странно, показывало ему лишь его собственное, изможденное и осунувшиеся лицо, красные глаза с залегшими тенями, всклоченные волосы.
– Хорош гусь! Ну и видок у меня.
Махнев отвернулся и пошел к письменному столу. Зеркало очень тихо, почти бесшумно содрогнулось, пробежали едва заметные огоньки. И если бы в этот самый миг Владимир обернулся, то увидел бы свою спину, одетую в красный женский сарафан, а на русой голове красовался знакомый венок из полевых цветов и маков. Сия метаморфоза произошла тихо, исподтишка, и тут же сошла не нет. Зеркало боялось злить своего хозяина.
Махнев сел к письменному столу. Взял в руки перо. Призадумался, а после размашисто, на весь лист написал: «А вот х*й вам всем!»
И тут же, твердой рукой, поставил свою подпись и небольшую кляксу на конце.
А после он положил этот листок поверх пачки бумаги и придавил его малахитовым пресс-папье.
Владимир лениво поднялся со стула и прошел в уборную. Здесь было чисто, и вкусно пахло лоделавандом. Он разделся и с удовольствием опустился в теплую воду, полной до краев ванны. Лишняя вода выплеснулась на мраморный пол. Владимир закрыл глаза от наслаждения и вытянул длинные ноги. Он долго сидел с закрытыми глазами, не желая осматривать собственное тело. Точно так же, не глядя, он намылил себя мылом и потер мочалой.
Когда он закончил мытье, то также, почти не глядя на собственное лицо в зеркале, просто расчесал волнистые мокрые волосы. И даже не стал бриться. Подойдя к шкафу, Владимир без должного внимания взял первую, попавшуюся под руку сорочку, и надел на себя темный фрак.
А после он спустился в столовую. Удивительным было то, что столовая была не пуста. Ярким, уютным теплом горел камин. Белая крахмальная скатерть на столе поражала своей белизной. Посередине стола стояла ваза с цветами. Владимир мысленно усмехнулся – в вазе он не увидел полевых цветов. Хрустальный сосуд таил в себе роскошный букет белых роз.
«Как все чопорно. Стараетесь отучить меня от полевых забав, ваше сиятельство? – прозвучал вопрос, адресованный невидимому собеседнику. – Напрасно. Полевые цветы Купальской ночи вошли в мою кровь надолго…»
Но главным было даже не это. Возле стола стоял одетый по форме, довольно дорогой и вышколенный официант с услужливым выражением на востроносеньком лице. На согнутой руке висело белоснежное полотенце. Рядом с официантом катался столик на колесиках. В серебряном ведерке со льдом находилась бутылка французского шампанского, рядом красовались яркими этикетками и иные вина, был здесь и коньяк. Столик приютил на своей поверхности фарфоровую супницу – явно из лучших сервизов императорского дворца. Ибо Владимир при жизни нигде более не встречал столь дорогой и изысканной посуды. Розовые цветы на тонком фарфоре казались живыми и перевивались золотистыми листочками. Тут же были тарелки с закусками и блюдо с фруктами.
– С чего такая честь? – дерзко спросил Владимир. – Кто вас приглашал в мой дом?
Лакей чуточку смутился, однако, ответил Владимиру вежливой скороговоркой:
– Господин Махнев, я здесь нахожусь по приказу Его светлости. Мое дело маленькое. Мне велено лишь обслужить вас.
Зазвучала приятная музыка. Это был Шопен.
Официант красиво расставил блюда. Здесь были всевозможные дорогие закуски – галантиры, желе, муссы, паштеты и фрикасе. Перед Владимиром поставили огромный бифштекс с соусом, «о гратен» с корочкой из белых грибов и сыра. В супнице томился душистый луковый суп. На огромном блюде лежали усатые омары. Тяжелая ветка винограда упала из вазы на скатерть.
– Господин Махнев, разрешите мне открыть вам бутылку шампанского? Оно очень дорогое, из коллекции Dom Perignon.
– Нет. С чего бы это? Я ничего не праздную, – сухо отозвался Владимир. – Плесни мне немного коньяку.
Невидимый глазу Владимира демон сидел в одном из кресел, в столовой Махневского дома. Когда его любимчик попросил коньяку вместо шампанского, Виктор потер от удовольствия руки: «А вот это по-мужски. Правда, зачем нам шампанское? Коньяк будет уместнее. Мужской напиток. Ты поправляешься, мой ненаглядный». И демон с улыбкой удалился.
Владимир залпом опрокинул в себя коньяк и закусил его грибами и икрой. Потом он велел налить себе еще коньяку. И тоже залпом осушил пузатую рюмку. Приятное тепло разлилось по жилам. Он решительно пододвинул тарелку с мясом. Но на мгновение замер.
– А почему не полба с киселем? – ехидно спросил он у официанта. – Где моя полба? А?
Официант лишь сморщился и пожал узкими плечиками.
– Простите месье, но что есть … полба?
– Что полба? Так ты бы спросил у Его светлости. Он тебе объяснит.
– Прошу прощения, но в данный момент в моем ассортименте нет этого блюда.
– А жаль!
Владимир еще чуток покуражился и принялся есть мясо.
Потом был турецкий кофе и десерт со взбитыми сливками и клубникой.
Отобедав, Владимир встал из-за стола, надел шляпу, взял трость с набалдашником и вышел во двор. Горгулий во дворе не оказалось. Он толкнул рукой знакомую калитку и очутился на улице. Впереди мелькнула знакомая фигура.
«Это же Макар! Господи, как я мог о нем позабыть! Он единственная душа, кого я по-настоящему хочу видеть».
Макар помахал ему рукой и ускорил шаги. Владимир, презрев собственную важность, тоже побежал навстречу другу.
Они обнялись.
– Твое благородие, как давно мы не виделись. Вроде, как недавно расстались, а по ихним злодейским выкомурам – чуть ли ни четверть века прошла.
– И не говори, друг мой, – Владимир понимающе посмотрел в лицо Булкина.
Его верный товарищ похудел еще сильнее. Несмотря на улыбку, глаза казались грустными.
– Как ты, Владимир Иванович? – робко начал Макар. – Все бабы здесь трещат о тебе всякие гадости. Повторять даже тошно, – Макар опустил взгляд.
– Не смущайся, Макарушка, я догадываюсь, о чем могут трепать эти ненасытные прорвы – сто хренов им в чресла! – Владимир еще раз выругался матом.
– Твое благородие, а пошли, прогуляемся в тот
