молчали. По полосе шёл августовский ветер с южной кромки. По высокому небу шли тонкие облака — перистые, в дальнем эшелоне.

— Григорий Тихонович, — Михаил обронил первым, негромко, — по семёрке за лето — сколько пробоин?

Прокопенко подумал секунду.

— У этой машины за лето сорок второго пробоин: с июня по август — двадцать девять. Из них четыре — серьёзные, по тягам или мотору. Остальные двадцать пять — обшивка, без задева. Все заклеены, проверены, ровно держат.

— А с осени сорок первого?

— С осени сорок первого по август сорок второго по семёрке — около семидесяти пробоин общим итогом. Это вместе с весной и зимой. По одной зиме — около двадцати, по весне — пятнадцать, по лету — двадцать девять, по осени сорок первого — около двенадцати. Округляю.

— Машина выдержала, — Михаил обронил негромко.

— Машина выдержала. По швам ровно. По мотору — две замены масляного фильтра, одна замена свечей. Главных переборок не было, — Прокопенко перечислил по своей шкале.

— А по чехлу? — Михаил уточнил коротко.

— Чехол — этот, который стоит сейчас, — пятый по счёту. Я их меняю по мере износа. Первый был с осени сорок первого по февраль сорок второго. Второй — с февраля по март. Третий — с марта по июнь. Четвёртый — с июня по август, ушёл с пробоиной в Калаче. Этот — с двадцать пятого августа.

— Понял, Григорий Тихонович, — Михаил обронил по короткой форме.

Михаил подумал ещё секунду, потом обронил негромко:

— Григорий Тихонович, у вас сегодня лопатка — точил?

— Точил. Вечером, после второго вылета двадцать девятого. На сегодня — она готова.

— У меня сапёрной нет. У стрелков по штату — одна на двух человек, лежит в землянке.

— На завтрашний день — возьми из палатки нашего БАО. Я договорюсь с Подгорным к вечеру, — Прокопенко обронил по плановой шкале.

— Хорошо. Спасибо, Григорий Тихонович, — Михаил ответил коротко.

— На здоровье, Михаил, — Прокопенко не ответил сразу.

Михаил замолчал, посмотрел на машину. По его лицу я понял, что он за две недели в полку у нас стал ровнее, чем был девятого августа. Он у меня в задней кабине сидел уже двадцать второй день — четыре «чисто» за полёт, по сетке. По его утренней пулемётной работе сегодня я тоже видел: он её делал не как новый, а как привыкший, по своему рабочему ритму, без суеты.

Я смотрел на них двоих, Прокопенко и Михаила, и по моей внутренней полковой шкале сегодня к одиннадцати тридцати у меня вышла одна короткая отметка. Связка «комэск, техсостав, стрелок-радист» в моей эскадрильи на сегодняшний день сложилась полностью. Прокопенко был у меня с осени сорок первого. Михаил с девятого августа. По вертикали полка эта связка работала уже три недели, и работала ровно.

По всей нашей советской лётной службе с лета сорок первого по август сорок второго эта связка из трёх человек, обустроенная на одной машине, к нашему времени стала основной формой работы штурмовой авиации. До перевооружения на двухместные Ил-2 в полку у нас работали двойками: комэск и техник. Стрелка-радиста в этой паре не было, потому что на одноместной машине задней кабины не существовало. С августа сорок второго конструкция машины поменялась, и связка по необходимости расширилась до трёх. По первой неделе работы на двухместной с девятого августа у меня с Михаилом эта связка только складывалась. Михаил тогда был для меня и для Прокопенко новый человек, не вошедший в нашу рабочую речь. К двадцать второму августа он у нас в кабине семёрки сидел уже двадцатый день, и к этому числу его рабочий ритм лёг в наш общий ритм без больших шероховатостей. К тридцать первому августа, на исходном, Михаил у нас в линии уже шёл третьим, без отдельной отметки.

Я этого его вхождения в связку особо не отмечал ни в тетрадке, ни в письме Тане. Это была обычная полковая работа по сращению нового члена с устоявшейся парой. Прокопенко по своей бытовой манере к Михаилу шёл коротко, без воспитательного напора, через рабочий показ. Михаил отвечал по той же форме: учиться, не задавая вопросов сверх рабочей шкалы; пробовать сам; запоминать сразу, без переспрашивания. По украинской крестьянской традиции, в которой он вырос в Полтавской под Лохвицами, эта учебная форма была для него родной: у них дед учил внука рубить дрова, отбивать косу, чинить плуг не разговором, а показом. Прокопенко эту манеру у себя в техсоставе тоже держал по той же линии, с куйбышевской деревенской традицией. Сошлись они на ней быстро, и сегодня к полудню тридцать первого августа сорок второго года я видел, что эта связка по матчасти и по бытовой работе сложилась без моего вмешательства.

* * *

К двум часам пришёл Захаров. Он сел рядом с Прокопенко, не разговаривая, просто рядом — по нашей с ним обычной форме. К двум тридцать пришёл Морозов. С ним рядом — Тихонов А. П. Они тоже сели, не разговаривая. К трём пришёл Гладков — один, без своих. К трём пятнадцать у крыла семёрки нас сидело семеро: я, Прокопенко, Михаил, Захаров, Морозов, Тихонов А. П., Гладков. Линия по ящикам шла вдоль крыла, от консоли к фюзеляжу.

В этом сидении у нас никакой словесной формы не было. По нашей полковой манере на исходном перед операцией у крыла семёрки за лето сорок второго я уже трижды видел такие сборы. Один раз — перед Барвенково, в конце мая. Второй — перед Воронежем, в начале июля. Третий — перед началом «Блау» в воронежском, в конце июня. Сегодня — четвёртый. Это была не штатная встреча, не строевая, не политическая. Это был обычный неформальный сбор первой эскадрильи у машины командира перед большим делом. По смыслу — рабочая тишина.

Мы сидели около часа. По полосе шёл ветер с юго-востока. К четырём пришёл Бабенко, постоял в трёх шагах, не садясь, потом ушёл к своей палатке. К четырём десяти пришёл Сёмин с Паниным — постояли, ушли. К четырём двадцать пришёл Воробьёв — постоял, ушёл. К пяти у крыла остались мы семеро, плюс к ним подсел Кулагин — он подошёл к четырём сорок и сел восьмым, у фюзеляжа, у самого края линии.

К пяти я обронил коротко, в линию у крыла:

— Завтрашняя операция начинается в три ноль ноль. Полк поднимается к четырём ноль