— Принято, — Захаров обронил.

— Цель — линия от Котлубани до Россошки, по западным колоннам. По дивизионной сводке.

— Принято, — Морозов отозвался по той же форме.

— Без отхода.

— Без отхода, — Гладков обронил последним, не повернув головы.

Этим я в нашей сидячей линии у крыла семёрки сегодня вечером закрыл смысловую часть. Полчаса после этого мы сидели ещё, по той же форме рабочей тишины. К пяти тридцать линия начала расходиться. Кулагин ушёл первым, к штабной. За ним — Тихонов А. П. Потом Морозов. Потом Захаров. Гладков сидел дольше всех, до шести часов. Он встал, отряхнул штаны от лёгкого пыли, оглянулся на меня.

— Алексей Петрович. По завтрашнему — я в строю, — Гладков обронил у моего ящика.

— Знаю, Гладков, — я ответил.

— Гармонь до конца сентября не открою. Платок — несу, — он подтвердил по короткой форме.

— Понял, Гладков, — я ответил по обычной полковой манере.

— До завтра, — он шевельнул подбородком.

— До завтра, — я обронил ему вслед.

Гладков пошёл к своей палатке. У крыла остались я, Прокопенко, Михаил.

* * *

Прокопенко поднялся с ящика к шести двадцать. Михаил тоже встал. Я остался сидеть.

— Алексей Петрович. По переборке приборной — закончу к семи, — Прокопенко обронил по плановой шкале.

— Хорошо, Григорий Тихонович, — я ответил.

— Чехол на семёрку поставлю к восьми. Михаил — пулемёт под чехол сам, — он перечислил по своей шкале.

— Хорошо, Григорий Тихонович, — я подтвердил по той же манере.

— А Алексей Петрович — на завтра? — он спросил без интонации.

— Готов, Григорий Тихонович, — я ответил.

— Понял, Алексей Петрович, — он шевельнул подбородком.

Прокопенко шевельнул подбородком и пошёл к технической палатке за инструментом. Михаил пошёл к задней кабине проверить, как закрепил пулемёт перед чехлом. Я остался у крыла один.

К семи вечера солнце ушло за западный горизонт. К семи тридцать на полосе пошёл фиолетово-серый сумрак. С юго-востока стояло то же зарево над Сталинградом — теперь, в наступающих сумерках, оно проступало ярче, чем днём, и шло уже не как наплыв, а как ровная багровая полоса по нижней половине горизонта от югу до юго-востока, шириной градусов в шестьдесят.

Я постоял у семёрки до восьми. Прокопенко с Михаилом к восьми закончили — поставили чехол, закрепили тяги, прошлись по обшивке. Прокопенко на завтрашнее утро в три тридцать собирался встать и за полчаса снять чехол, прогреть мотор, проверить ленту пулемёта. У меня к четырём по плану был подъём, к четырём пятнадцать — постановка задачи, к пяти — взлёт первой пары.

Я пошёл к палатке. По дороге у меня прошла короткая мысль: завтра первое сентября. Конец лета сорок второго. Начало другой полосы. Это лето у меня в полку прошло по четырём аэродромам, через восемнадцать недель работы, через пять потерь в эскадрилье, через два ранения с возвратом в строй, через шестьдесят восемь моих личных боевых вылетов, через двадцать девять пробоин в моей семёрке. Через смерть матери в Подлесном восьмого августа. Через предложение Трофимова и через мой отказ. Через третью встречу с Верой в Котлубани и одно её короткое слово. Я по этому лету сегодня к ночи не подводил итогов словесных. У меня в голове они складывались сами, материалом, без формулировок.

В палатке я лёг на матрас, накрылся шинелью. По воздуху шёл ровный ночной ветер с юга. У дальнего конца полосы где-то у БАО лаяла собака — два раза, потом стихла. Эта собака в Конной, видимо, к нашей сегодняшней площадке перешла с тыловым эшелоном, потому что лай у неё шёл по той же схеме, что и в Конной с двадцать пятого числа.

Я заснул около десяти. В эту ночь я во сне не видел ничего отдельного. Мне снилась полоса под крылом, ровная, степная, без особых ориентиров, и я по ней шёл одним длинным курсом на восток, без поворотов и без посадки. В этом сне у меня не было ни тревоги, ни ожидания. Был просто длинный курс. Я по нему шёл, на средней высоте, в режиме крейсерского полёта, с обычной для семёрки тысячью ста оборотов в минуту, при температуре масла шестьдесят пять градусов и давлении ноль восемь. По приборной доске у меня в этом сне всё стояло в норме, как и в любой обычный полёт по привычному маршруту. По эфиру у меня тишина. По крылу с правой стороны вёл Захаров, по левой Морозов с Тихоновым, в звене сзади Гладков с Бабенко. Восьмёрка шла одной связной формой. К концу сна горизонт впереди не приближался и не отодвигался, оставаясь на одной и той же дистанции, как обычно бывает с горизонтом в спокойном полёте над ровной степью. К утру первого сентября у меня от этого сна не осталось ничего, кроме общей формы — длинный курс, восток, восьмёрка в связной форме, спокойствие.

Глава 28

«Тут и встанем»

Первого сентября сорок второго года к четырём пятнадцати утра полк стоял у полосы в ожидании первого вылета.

По расписанию подъём у нас был в четыре. Я встал к трём пятидесяти, оделся в палатке, прошёл к полосе. На полосе работал техсостав: чехлы с машин уже сняты, моторы прогревали по очереди — Прокопенко начал с моей семёрки в три тридцать, как и обещал, к четырём передал прогрев Хрущу и пошёл к Гладковской машине. Ярошенко работал с Морозовской. Полоса в эту утреннюю минуту шла под низким серым светом — солнце ещё не поднималось, а небо на востоке уже посветлело до серо-голубого, и над дальним юго-восточным горизонтом стояла тонкая багровая полоса от сталинградского зарева, нижняя кромка которой к четырём пятнадцати утра выглядела ярче, чем серый рассвет с северо-востока.

Я подошёл к семёрке. Прокопенко уже стоял у задней кабины, рядом с Михаилом. Михаил сидел в задней, шлемофон надет, проверял внутреннюю связь — короткие отдельные «семёрка-задняя, проверка» в эфире его микрофонной шкалы. Я слышал его голос не через шлемофон, а через мягкий внутренний свист переговорного устройства, выведенного на наружную клемму у борта машины.

Прокопенко обернулся ко мне.

— Алексей Петрович. Семёрка готова. Чехол снят, мотор прогрет, ленту пулемёта Михаил поставил.

— Хорошо, Григорий Тихонович.

— Я ещё минуту по турели проверю. По вашей задней кабине у нас на