двухместной по штату турельная установка для пулемёта стрелка-радиста стоит на верхнем кольце. Я её каждое утро у моторного прогрева отдельно осматриваю, потому что у новой серии Ил-2 в первые недели по турелям бывают зажимы.

— Понял, Григорий Тихонович.

Он прошёл к турели, проверил кольцо, проверил подвижное крепление. Я постоял у левой консоли крыла. По полосе пошёл лёгкий утренний ветер с северо-запада, прохладный, с привкусом степной полыни.

К четырём двадцати пяти на полосе у других машин закончили прогрев. Восьмёрка эскадрильи стояла на стояночных в шахматном порядке, моторы на холостом, готовые к взлёту. По эфиру у меня в шлемофоне шла обычная утренняя сводка от диспетчерской: «Внимание полку. Через пятнадцать минут — взлёт первой эскадрильи. Курс по плану, цель по плану. Прикрытие — пара Як-1 десятого ИАП на трёхстах.»

Я кивнул себе и пошёл к Прокопенко.

* * *

Прокопенко закончил с турелью к четырём тридцати. Михаил уже вылез из задней, поправил шлемофон, ждал у борта. По эфиру он обронил «семёрка-задняя готова». Я ответил «принято».

Прокопенко стоял с правой стороны от хвоста семёрки, с куском плотного полотна в руке. Это был защитный чехол на турельную установку — небольшой, размером с большую шапку, с двумя завязками по краям. Этот чехол у нас в полку шёл с двухместными машинами с девятого августа; до девятого мы такого чехла не имели, потому что турелей в одноместных Ил-2 не существовало. Сейчас, к началу сентябрьской операции, у нас в первой эскадрилье на семёрке Михаила и у Гладковского хвоста на их машине эти чехлы лежали в технической палатке как обычная утренняя оснастка. Прокопенко за две недели работы с двухместными машинами в полку этот чехол ставил и снимал уже несколько десятков раз; для него этот жест к первому сентября стал такой же обычной формой утренней или вечерней работы, как и старый зачехлок крыльев на одноместной машине.

— Алексей Петрович, — Прокопенко обронил, держа чехол в правой ладони.

— Григорий Тихонович.

— У меня к вам один вопрос. По матчасти ничего.

— Слушаю, Григорий Тихонович, — я ответил.

Он постоял секунду, потом обронил негромко:

— Как думаете, Алексей Петрович, далеко немец дойдёт?

Я подумал. Этот вопрос Прокопенко мне задал впервые за полтора года в полку. У нас с ним такого вопроса не было ни в декабре сорок первого, ни в марте сорок второго, ни в июле, ни в августе. Он его держал в себе по своей внутренней шкале, и сегодня вышел с ним один раз. Я по форме его вопроса разобрал, что он от меня сегодня ждёт не сводки, а оценки.

Я ответил негромко, без задержки:

— До Волги дошёл. Дальше — не пустят.

— А почему вы так уверены? — Прокопенко не отводил взгляда от моего лица.

— Не уверен. Знаю, — я обронил по короткой форме, не уточняя.

Прокопенко посмотрел на меня. По его лицу я понял, что это «знаю» он у меня сегодня принял по той форме, по которой я его обронил, без расшифровки. Он у меня в полку с осени сорок первого по такие мои внутренние «знаю» отдельно никогда не спрашивал. Сегодня — тоже не спросил.

Он повернулся к семёрке, прошёл к хвосту, прошёл к турели. Аккуратно набросил защитный чехол на турельную установку. Это движение у него вышло обычным, рабочим, без отдельной выразительности — он его за три недели на двухместных уже выполнил, видимо, раз сорок: каждое утро снимал, каждый вечер ставил. Это был обыкновенный полковой жест начала или конца рабочего дня. Но сегодня в это утро, в четыре тридцать первого сентября сорок второго года, у меня в голове этот жест встал отдельно от обычного. По смыслу — это было закрытие. Не закрытие дня — закрытие полосы. Чехол на турели Михаила, аккуратно подвязанный двумя простыми узлами, был сегодня материальным знаком того, что у нас в полку с двухместными машинами с девятого августа уже сложился свой бытовой ритм; что Михаил у нас за двадцать три дня вошёл в этот ритм; что Прокопенко его в этом ритме поддерживает; что моя эскадрилья на исходный к новой операции выходит готовой.

Прокопенко закончил с узлом, оправил чехол, оглянулся ко мне.

— Алексей Петрович. На сегодняшний день — мы готовы, — он обронил по короткой форме.

— По полку или по нашей машине? — я уточнил.

— По нашей. По полку — это не моя шкала, — он ответил по обычной полковой манере.

— Понял, Григорий Тихонович. По нашей — согласен, — я подтвердил.

Прокопенко постоял у хвоста семёрки секунду, потом обронил тихо, не оглядываясь на меня, а в сторону полосы и в сторону восточного горизонта, к багровой полосе зарева:

— Тут и встанем, товарищ капитан.

Я ответил не сразу. Эту фразу Прокопенко мне сегодня обронил впервые за полтора года в полку. У него с осени сорок первого по тридцать первое августа сорок второго в моих разговорах с ним такой фразы не было ни разу. Это была не материальная отметка, не рабочая инструкция, не сводка. Это была одна короткая полковая клятва, в которой Прокопенко собрал в одно слово свою ежевечернюю лопатку, чехол на турели, утренний прогрев семёрки, заклейку всех двадцати девяти пробоин лета, кусок хлеба с двумя картошками в землянку, стакан после каждого ордена и после каждой потери. Эту клятву он мне сегодня обронил не как ровный товарищ комэску, а как старший товарищ младшему, как куйбышевский мужик донскому лётчику, как техсостав боевому экипажу.

— Тут и встанем, Григорий Тихонович, — я ответил.

Михаил подошёл и встал в шаге от Прокопенко, без слов. У него на сегодняшнее утро в нагрудном лежала маленькая чёрная книжка, потрёпанная, с обтрёпанными уголками. Это был его украинский молитвенник, который он привёз с собой из Лохвицкого района и который держал в нагрудном с девятого августа. Я этот молитвенник у Михаила в нагрудном видел один раз, в технической палатке двадцать пятого августа, когда он его доставал просушить после ночного дождя. Прокопенко об этом молитвеннике у Михаила в полку, видимо, тоже знал, и не возражал. У нас в полку у каждого в нагрудном лежали свои вещи. У меня было двенадцать предметов и одно невидимое слово Веры. У Прокопенко был кисет деда. У Михаила был этот молитвенник.

Михаил постоял в шаге от нас. По форме его молчания я понял, что он Прокопенковскую фразу сейчас