тоже услышал и принял по своему. Михаил в полку у нас по уставу был младший, по возрасту — двадцать лет, по сроку в полку — три недели. По смыслу полковой связки он за эти три недели стал третьим членом нашей с Прокопенко работы по матчасти и по воздуху. Сегодня он эту полковую клятву Прокопенко принял, без слов, и встал у нас в линию у крыла семёрки на третье место. По этой линии полк наш сегодня в пять утра выходил на исходный.

* * *

К четырём сорока пяти Кравцов вышел к нашей восьмёрке и прочёл короткую сводку перед взлётом. Я в линии первой пары стоял у левого крыла семёрки, Захаров — у правого. Морозов с Тихоновым — у второй пары. Гладков с Бабенко — у третьей (Бабенко с двадцать третьего занял место Шестакова в третьей паре). Сёмин с Паниным — у четвёртой. Воробьёв — у моей семёрки запасным. Михаил в задней семёрки. Кравцов прочёл задачу: цель — линия от Котлубани до Россошки, по западным колоннам, по тыловым и по передовым в зависимости от обстановки. «Без отхода. Удерживать.» Полк сводку принял молча.

— По местам, — обронил Кравцов в конце.

Полк разошёлся к машинам. Я подошёл к семёрке, открыл фонарь, сел в кабину. Привычное движение: ремни, шлемофон, фонарь, проверка приборов. Михаил у меня в задней уже отчитался: «семёрка-задняя готова». Я ответил «принято».

Прокопенко стоял у крайнего стояночного флажка, у правого крыла семёрки. По его обычной утренней манере он перед взлётом провожал меня одним коротким движением — шевельнёт подбородком, отойдёт на полшага назад. Так он провожал меня каждое утро с осени сорок первого. По моему счёту таких утренних проводов у него за полтора года было около двухсот пятидесяти.

Сегодня он сделал по-другому.

Прокопенко не отошёл на полшага назад. Он остался у крыла. Положил ладонь на правый край стояночного флажка, посмотрел на меня в кабину через открытый фонарь. Не сказал ничего. У него на лице за лето сорок второго проявилась та же ровная складка у рта, что у Трофимова с марта, у Бурцева с двадцать четвёртого числа, у Гладкова с двадцать третьего. К первому сентября эта складка у Прокопенко тоже встала на своё место.

Я в кабине ему ответил тем же движением — шевельнул подбородком и оставил руку у штурвала. Между нами в эту секунду никаких слов не прошло. Но и слов не нужно было.

Полк к четырём пятьдесят пяти пошёл на разбег. Семёрка тронулась первой, за ней Захаров, потом Морозов с Тихоновым, потом Гладков с Бабенко, потом Сёмин с Паниным. Воробьёв замыкал.

К пяти ноль ноль восьмёрка эскадрильи поднялась с полосы.

* * *

Я набрал высоту по плановой схеме, на курсе сто десять. Под крылом шёл уже знакомый степной пейзаж — серая, с привкусом полыни, августовская донская степь, переходящая к сентябрю в осенний оттенок. На юго-востоке стояла багровая полоса зарева, та же, что и накануне. По эфиру у меня шли обычные короткие отметки: «семёрка-задняя в строю», «вторая пара в строю», «третья в строю», «четвёртая в строю». Михаил в задней обронил «чисто верх», «чисто фланг».

На двух тысячах я выровнял машину, открыл блокнот по плану на колене, сверил курс. До Котлубани шестнадцать километров, до Россошки двадцать восемь. Цель уточнится на подходе по диспетчерской.

В кабине у меня в эту первую минуту восхода я обронил себе одну фразу. Не в эфир, а в себя, без голоса. Эту фразу я сегодня собирался держать у себя в груди, по той же шкале, по которой держал слово Веры. Фраза была короткая: «Тут и встанем.»

Под крылом у меня шла степь до самого Сталинграда, до самой Волги, до самого восточного берега, до Капустина Яра и Эльтона за рекой, до Урала и до Сибири за ними. По этой степи и по этой реке у нас в эту полосу решалось всё. Я по моей памяти из двадцать первого века знал, что устоят. Но я не знал, какой ценой. По именам нашего полка, моей эскадрильи, семёрки, технической бригады Прокопенко я этой цены сегодня сосчитать не мог. Эту цену будет считать осень сорок второго, потом зима, потом весна и лето сорок третьего. По годам этой войны цена будет складываться постепенно, и я по этой шкале буду её принимать раз в неделю, раз в месяц, раз в год, пока не дойду до конца.

Фраза «Тут и встанем» была у меня в груди не клятвой, не обещанием, не пафосом. Эти слова легли рядом со словом Веры, без противоречия. Между ними не было противоречия. «Доживай» — это о том, что я сам должен пройти эту полосу до её конца. «Тут и встанем» — это о том, что мы её пройдём вместе, всем полком, всей дивизией, всей восьмой воздушной армией, всей страной.

Михаил у меня в задней обронил по эфиру:

— Чисто верх. Чисто фланг.

— Принято, Михаил, — я ответил.

Восьмёрка шла на курсе сто десять, на двух тысячах, к цели у Котлубани. По правому крылу впереди стояла та же багровая полоса. По левому крылу позади остался серый рассвет, уже переходящий в светло-голубой.

По моему правому борту в нагрудном лежали двенадцать видимых предметов: кисет Павлюченко, тетрадка Резникова, три письма Веры, шесть писем Тани, две приписки отца на полях. Плюс невидимое тринадцатое — слово Веры «доживай». К сегодняшнему утру в эту полковую бухгалтерию у меня добавилось четырнадцатое — фраза Прокопенко «Тут и встанем, товарищ капитан». Эти две короткие формы у меня в груди шли теперь рядом, не споря и не дополняя друг друга. Одна была обращена к моей личной полосе. Вторая — к нашей общей.

Под крылом семёрки степь шла к юго-востоку, к Котлубани, к Россошке, к северо-западному периметру сталинградского обвода. По дальнему горизонту за обводом шла широкая багровая полоса с тонкими чёрными прожилками — Сталинград горел, как и в предыдущую неделю, без перерыва. По нашей сегодняшней работе через час-полтора мы будем над этой полосой, на нижнем эшелоне, по западным колоннам противника, по линии удержания. К вечеру первого сентября в нашем полку начнётся новая полоса работы, и я ещё не знал её внутренней формы, не знал её сроков и не знал её цены. Но я знал, что я по этой полосе пойду до её конца. Прокопенко рядом, Михаил в задней, Захаров справа, Морозов с Тихоновым