чем в тех Логовах, что я помнил. Думаю, все дело в отсутствии мужчин.

Снег валил уже не переставая – погода обещала быть скверной ближайшие дни.

Несмотря на непогоду, в сердце этого сборища царило веселье. Дом еще требовал доработки, обстановка была довольно эклектичной, но, признаться, я начинал к ней прикипать.

Я потягивал кофе, надеясь, что это притупит растущий голод – хотя бы до завтра, когда смогу выйти на охоту. Ребекка и Мэри сидели с группой девушек, игравших в карты. Некоторые разбрелись по тихим углам с книгами. Фиби стояла у стены, наблюдая за игрой, – сегодня она была тише обычного.

Гул голосов смолк, когда тяжелый стук сотряс входную дверь. Гостиная затихла, перешла на шепот – все головы обернулись на звук.

По двери заскрежетало, заскреблось – кто-то водил когтями по дереву, но затем затих, осталось лишь тихое царапанье. А секунду спустя грянула серия ударов, словно пьяница ломился в закрытый кабак. Деревянная дверь затрещала – даже у меня сердце подскочило. А потом – тишина.

Нам невероятно повезло, что у падших почти полностью поврежден мозг, иначе тварь поняла бы, что почти ворвалась внутрь. Еще пара таких толчков – и дверь могла не выдержать. Он, конечно, силен, как зверь, но и внимание у него – как у зверя: быстро ускользает.

Я метнул взгляд через комнату на Фиби, но ее глаза уже были устремлены на меня.

Мы ждали. Ни звука. Вряд ли кто-то понимал, чего именно мы ждем, но девушки сидели неподвижно и тихо. Похоже, это было им не в новинку.

Я взглянул на Ребекку: ее глаза застыли, широко распахнутые, губа дрожала – она держалась из последних сил. Мэри что-то шептала ей, пытаясь предотвратить срыв.

А затем снаружи раздался жуткий визг, смешавшийся со свистом ледяного ветра.

– По комнатам, – тихо приказала Фиби, и девушки разбежались, словно мыши, бесшумно хватая вещи и поднимаясь на второй этаж.

Я шагнул к двери и заметил, что Фиби делает то же самое.

– Нет, – сказал я ровно.

– Я иду.

– Не идешь. Ты останешься здесь. Я разберусь, пока тварь не вернулась.

– Я не позволю тебе…

– Фиби, – голос мой был твердым, но умоляющим, – пожалуйста, не заставляй меня объясняться перед Алиной за то, что случится с тобой, если не послушаешься.

Она сглотнула, отступая.

– Просто проследи, чтобы все были спокойны. Это пустяк. Я все улажу.

С этими словами Фиби нерешительно попятилась вверх по лестнице, к остальным.

Когда я открыл дверь, холод вцепился в лицо и нос с такой силой, что, не будь я только что в тепле, забыл бы, каково вообще ощущать тепло на своей коже.

Улица была темной, почти сумрачной. Легкий туман от неумолимого снега, теплый свет тут и там в одиноких окнах. Маленькие, робкие огоньки свечей плясали на подоконниках, застенчиво подмигивая в пустоту. Дорожки были украшены к празднику, отчего еще более жутко оказалось видеть их такими безжизненными.

Я плотно притворил за собой дверь, сражаясь с усиливающимся ветром. На первый взгляд улицы были пусты. Ни экипажей, ни людей, ни различимых тварей. Куда ни глянь – везде пусто, переулки тонули во мраке. И тут я заметил небольшие бугорки в снегу, тянувшиеся вдоль нашего дома – их уже сглаживала непогода.

Я свернул за угол, в переулок, где следы проступали отчетливее в местах, защищенных от ветра. Фонарей не было – только луна отбрасывала тени, пляшущие на снегу. Сугробы громоздились по бокам – их приходилось раскапывать ежедневно, чтобы пройти, и они выстилали удобную дорожку прямо к небольшой конюшне позади зданий.

Маленький деревянный осколок прошлого терялся на фоне кирпичных новостроек, что обступили его со всех сторон. Конюшня была обрывком былого, что уцелел по необходимости и вопреки времени.

Внутри было сухо. Я слышал запах ячменя, соломы и животных – он стоял плотной стеной, почти осязаемой, несмотря на холод, приглушающий ароматы. Но даже с этим запахом здесь царили покой и тишина. Конюшня была почти пуста – насколько я знал, ее использовали только для лошадей Фиби и Алины. Прежние хозяева доходного дома давно ее забросили.

Чем дальше я углублялся в конюшню, тем отчетливее сквозь ночные шумы пробивалось чавкающее, хлюпающее звучание. Сначала я подумал, что это просто хруст снега под ногами.

Я замер, прислушиваясь.

Теперь, когда мысли отпустили, я заметил, что лошади Фиби не было на месте – а эту махину трудно не заметить. Вряд ли кобыла ушла сама.

Я двинулся дальше, обходя сено и гравий на полу, шаг за шагом вдоль ряда стойл.

Вот первое стойло – я заглянул. Пусто. Нетронутая подстилка ждала постояльца, который так и не явился.

Следующее.

Пусто.

Звук разрастался, и в нем проступали пугающие ноты.

Дверца следующего стойла была распахнута.

Я шагнул медленно, отводя взгляд, словно мог предвидеть, что увижу.

В стойле сидела женщина, дрожащая, как в лихорадке – словно только что вырвалась из лазарета, где ее пичкали всем подряд. Она вгрызалась в шею лошади так, будто ела впервые в жизни. Раззявь она пасть еще шире – и челюсть могла бы вывихнуться. Честно говоря, скорее всего, так и было.

Несмотря на то, что я прервал ее пир, она не обратила на меня внимания. Одета она была во все белое, хоть кровь уже быстро окрашивала тонкую хлопковую ткань, а синий платок на голове почти не сдерживал спутанные волосы.

Она вцепилась зубами в шкуру, отдернулась назад, пытаясь оторвать кусок – ее плоские зубы мало годились для эффективного кормления.

Оторвав кусок, женщина замерла, отвлекшись от трапезы. Позвонок за позвонком она выпрямилась. Глаза ее метнулись в мою сторону, зрачки дрожали в черной пустоте глазниц – почти так же сильно, как челюсть.

А потом грянул выстрел.

Женщина издала жуткий вопль – словно горный лев.

Она повернулась, половина лица была усеяна свежей дробью, из которой сочилась черная кровь. Обсидиановые глаза заметались, выискивая источник помехи – словно в нее просто швырнули камень. Когда взгляд остановился на мне, ее дрожащий рот широко распахнулся.

Затем – еще один выстрел. Женщина дернулась, затылок глухо стукнулся о дерево стойла. На этот раз она сползла на пол рядом с лошадью, уже безжизненная.

Я медленно оглянулся через плечо.

Фиби стояла с обрезом, все еще держа его наготове. Взгляд не отрывался от женщины – и от лошади. Она застыла на месте. Выражение лица было мрачным – слишком мрачным для такого изящного создания.

Я шагнул к ней, проследив за ее взглядом.

Снег залетал в окно стойла и,