Калю был прав: волчонок привыкал к стаду и жил теперь, как сторожевая собака. К лету он стал сильным, крупным и красивым волком. По первому знаку чабана он готов был к борьбе не на жизнь, а на смерть. По ночам, когда собаки спали, волк был начеку.

Однажды ночью что-то испугало овец, и они в страхе стали жаться друг с другу.

Волк был неподалеку. Он стрелой метнулся сквозь стадо и исчез в темноте: послышался шум борьбы. Калю побежал туда, выстрелил и стал кричать. Но когда он добрался до места, нашел только выпотрошенную овцу. В двух шагах от нее сидел волк и зализывал разодранное плечо; по шее его струилась кровь.

В эту ночь чабан впервые торжествовал.

— Вот, говорил я вам? Видите, какой он?

Из благодарности Калю на другой же день надел на волка такой ошейник, какой носил только Каракачан. Он был сделан из нескольких железных пластинок, соединенных скобами, как браслет; с внешней стороны у каждой пластинки было по четыре длинных и острых шипа. Этот ошейник защищал от укусов шею и грудь, а при ударах ранил врага.

Старик-отец неодобрительно качал головой.

— Недоброе ты затеял, сынок. С огнем играешь. И собаке-то доверять нельзя, а волк опаснее собаки. Смотри, как бы тебе потом не раскаяться.

Но Калю смеялся и весело трепал волка за уши.

Прошла и вторая осень. Стада уже не выгонялись на пастбища. Снег снова засыпал поля и крыши. А Калю все смеялся:

— Этой зимой могу спать спокойно — теперь есть кому сторожить стадо. Кто осмелится, пусть попробует сунуться…

В загоне спали овцы, в конурах — собаки, а на дворе бодрствовал волк. Теперь его не привязывали, и он целую ночь бродил по двору. Ходил вдоль ограды, перескакивал в огород, рыл снег и обнюхивал оледенелую землю. Когда он уставал, возвращался в конуру, но его глаза всегда светились во мраке. По два-три раза в течение ночи Калю выходил во двор осматривать хлев и загон. Первым долгом он проверял, на месте ли волк, но чаще всего тот сам выбегал ему навстречу и подставлял голову для ласки.

Наступили январские холода. Однажды ночью Калю встал, чтобы поглядеть на скот. И, как всегда, направился прежде всего к волчьей конуре, но она оказалась пустой. Он свистнул — откликнулись только собаки. Каракачан выскочил, заскулил и радостно запрыгал вокруг него. Но волка не было. Он обошел двор, искал его повсюду, звал, но напрасно — волка не было. Чабан не знал, в чем дело, и никому ничего не сказал о своей тревоге. А на утро все село узнало, что волк этой ночью исчез. День прошел тревожно. Отец Калю и другие считали, что волк убежал в лес. Но сам чабан остался непоколебим — он верил, что тот вернется.

До захода солнца волк не пришел. Калю в беспокойстве ходил по двору, всматривался в открытое поле, поглядывал на небо. Как назло погода испортилась. Над горизонтом спустились облака, подул северный ветер, который час от часу становился все сильней и сильней. Повалил снег. К вечеру над полем разыгралась снежная вьюга, вихрь завывал за стенами домов и слепил все живое. Вдруг сразу стемнело. Домашние Калю наскоро загнали скотину и отправились ужинать. А чабан и его отец все стояли во дворе.

— Ты еще ждешь его? — сердито спросил старик. — Лучше погляди, на месте ли собаки, и пойдем ужинать.

Калю ничего не ответил. Он направился к овцам, но в двух шагах от загона кто-то сильно толкнул его в бедро. Он резко обернулся — перед ним стоял волк, расставив лапы на снегу. Мгновение человек и зверь молча глядели друг на друга. Они словно изучали и оценивали один другого. Волк казался усталым, бока его ввалились, из шерсти были выдраны целые клоки, а лапы до колен облеплены заледеневшим снегом. Наконец чабан со злобой спросил:

— Ну, скажи теперь, где лучше, — здесь или в лесу?

Волк замигал, потоптался на месте и весело подскочил к нему. Это было привычное для него движение, которое означало, что он хочет есть.

— Ах, ты голоден! — злорадно засмеялся Калю, и в уме его вдруг блеснула недобрая мысль. Подошедший отец наблюдал за ними.

— Зверь голоден, дай ему поесть, — сказал он. — Пусть знает, что только здесь он будет сыт.

— Нет, я думаю сделать по-другому, — сердито ответил чабан, — привяжу его, — и пусть потерпит до утра, чтобы запомнил, что тот, кто скитается по лесу, спит голодным.

— Твое дело! — промолвил отец и пошел к дому.

Калю схватил волка за ошейник и повел его. Зверь уперся было, но грозный окрик заставил его влезть в конуру. Калю оглядел цепь. На крайнем кольце болталась веревка; она показалась ему ненадежной. Он принес кусок толстого каната и привязал им волка.

— Лежи и голодай, чтобы ума у тебя прибавилось!

Но волк не лег. Сначала он стоял, раскорячившись, посреди конуры, потом вышел из нее и натянул цепь. Калю еще поругал его и ушел домой. Ветер дул ему в лицо, распахивал длинную абу[2], засыпал глаза снежными иглами.

Буря свирепствовала всю ночь. Сквозь сон люди слышали, как завывает она в широкой трубе, свистит в окна и стучится в деревянную дверь. Собаки не спали — холод не давал им покоя — всю ночь они с лаем бегали по двору.

До полуночи Калю выходил на двор два раза: волк по-прежнему стоял, раскорячившись, в конуре. Он смотрел оттуда как-то виновато и в то же время подозрительно. Чабан нарочно не обращал на него внимания.

Очевидно, полночь давно прошла, когда Калю вздрогнул во сне и открыл глаза. Несколько мгновений он не мог прийти в себя, не соображая — во сне или наяву он что-то слышал: казалось ему, что долетел до него звон бубенцов, словно стадо всполошилось, как случалось летом в поле по ночам. Проснулись и старики. Снаружи тревожно лаяли собаки.

— Калю, встань, посмотри, что там такое — собаки залаяли.

— Лают, потому что им холодно. — Ответил Калю, но встал, оделся и вышел.

Собаки, завидев его, залаяли еще сильнее. Каракачан носился по двору, как бешеный.

Чабан приблизился к волчьей конуре — внутри никого не было. Он стал на колени и вытащил цепь. На конце ее болтался разорванный канат. Вероятно, частым дерганием, а может быть, и лапой, волк ослабил узел и сбежал. Калю огляделся по сторонам: его наметанный взгляд заметил нечто странное. Ему показалось, что овцы стоят посреди загона, а не под навесом. Он поглядел через прутья — действительно, они стояли на открытом месте.

Чабан