год. В моём веке о нём не помнят ничего, кроме того, что он был между пятым и седьмым. А дальше пойдёт восьмой, девятый, и так до двенадцатого, и все эти годы страна будет возить солдат вот такими санями. И я, кажется, начинал понимать, зачем меня сюда занесло.

Я могу. Могу спасти ещё больше людей. Помочь тем, кто безнадёжен.

* * *

Отца Афанасия я провожал к саням во втором часу ночи.

Он служил долго, обошёл все палаты и устал так, что я это видел. Шёл он тяжело, дышал ртом, и на крыльце остановился передохнуть, взявшись за перила.

И я вдруг сложил воедино то, что весь вечер видел перед глазами и на что я не глядел.

За молебном он трижды выходил. Пил из кувшина, и пил жадно, как пьют в июльский полдень, а нынче стоял мороз. Лицо к ночи из красного сделалось серым, с сухим блеском. Ряса на нём висела свободнее, чем в первую нашу встречу, а прошло-то всего десять дней.

— Отец Афанасий. Давно вас жажда мучает?

Он поглядел на меня искоса, с досадой человека, которого поймали.

— С осени. Пью много, оттого и бегаю часто. Старость, Михайло Алексеевич. Не всё же вам одному лечить, дайте и мне похворать по-стариковски.

— Вы худеете. Притом едите вы, как я погляжу, не меньше прежнего.

— Ем как ел. — Он поморщился. — Ну, скинул пуд. Мне их девать некуда, пудов-то.

Он шагнул со ступеньки к саням, и я увидел, как он бережёт правую ногу. Ставит её плоско, всей ступнёй, и с шага сбивается.

Снег на дворе был свежий, чистый. И на этом снегу за ним оставался след.

Не сплошной. Через шаг у правого сапога маленькая тёмная точка. Ещё точка. И ещё.

Мороз, а сапог мокрый.

— Стойте.

— Да что вы, право…

— Отец Афанасий. — Я взял его под локоть и развернул к себе. — Садитесь на сани и снимайте сапог. Правый.

— Михайло Алексеевич, голубчик, ночь на дворе, я домой…

— Снимайте.

Он посопел, поглядел на меня, на свой сапог, на тёмные точки в синем снегу. И сел.

Стягивал он его долго и с трудом, отворачивая лицо, и я понял, что стыд ему сильнее боли. Портянка вышла бурая, присохшая.

Я поднял фонарь.

И понял, что дела у нашего попа плохи.

Глава 3

Осмотрел я отца Афанасия и понял, от чего тот страдает.

Язва сидела на подошве, под головкой большого пальца, там, где стопа при ходьбе давит сильнее всего.

Круглая, с гривенник размером, с валиком ороговевшей кожи по краю и чёрным влажным дном. Из неё сочилась сукровица. Портянка присохла, и, отдирая её, я видел, как отец Афанасий стиснул зубы, а вот дёрнуться он не дёрнулся.

— Больно?

— Да не больно почти, — сказал он с досадой. — В том и стыд, Михайло Алексеевич. Кабы болело, я бы к вам давно пришёл. А оно не болит. Оно, окаянное, месяц уже так, и всё будто чужое. Я ногу-то по вечерам мою, гляжу на неё, и вроде как не моя это нога.

Не болит. Вот оно, самое скверное слово из всего, что он сказал.

Я взял его пятку, достал из саквояжа зонд и провёл тупым концом по подошве вокруг язвы. Никакой реакции. Провёл по своду, и опять ничего. Тронул выше, у щиколотки.

— Тут чуете?

— Тут вроде чую. Мурашки будто.

— А тут?

— А тут, признаться, ничего.

Я убрал зонд и сел на сани рядом с ним.

В моём веке, если уж говорить о полном диагнозе, этот приговор читали без запинки: декомпенсированный сахарный диабет второго типа, осложнённый синдромом диабетической стопы. Здешние лекари винили бы во всём избыток соков, но я слишком хорошо знал эту цепочку. Сначала высокий сахар выжигает нервные окончания, лишая ноги чувствительности. Потом пациент натирает мозоль, не замечает её, и крошечная царапина из-за гнилых, забитых глюкозой сосудов превращается в незаживающую язву. Организм батюшки голодал при полном желудке, экстренно сжигая жир и мышцы — оттого он и скинул пуд, продолжая есть за троих. А сукровица из гниющей раны уже пропитала кожу сапога насквозь.

— Отвечайте мне прямо, я не для любопытства спрашиваю, — заговорил я. — Сколько вы за ночь встаёте, чтобы от воды лишней избавиться?

Он замялся.

— Раза четыре. Бывает, что и шесть.

— И всякий раз помногу?

— Обильно. Как молодой конь, прости Господи.

— Пить хочется постоянно?

— Пью и не напиваюсь. Всю ночь кувшин при мне. Проснусь, выпью, лягу, а через час опять сухо во рту, будто песку насыпали. — Он вздохнул. — Матушка покойница моя тем же маялась. И тоже к старости, и тоже пила много. Так и померла, а от чего, никто не сказал.

Значит, ещё и по матери передалось.

— Устаёте быстро? Со зрением как дела обстоят?

— Устаю. Служу и к концу ослабеваю, ноги ватные. А глаза… — Он неохотно кивнул. — Мутнеют иной раз. Читаю по книге, а буквы будто в тумане плывут. Проморгаюсь, и опять ясно. Это ведь от свечей, Михайло Алексеевич, я при свечах много лет читаю.

Я поглядел на него и понял, что тянуть незачем.

— Это не от свечей. И не старость. У вас, отец Афанасий, мочеизнурение.

Так в этом веке и называли сахарный диабет.

Он помолчал. Слово это в его веке знали и боялись, хоть и не понимали.

— Сахарное? — спросил он тихо.

— Похоже, что так. Проверить можно, только проверять станем не нынче, а за сутки.

— Это как же?

— А так. Возьмёте дома посудину с крышкой и всё, что за сутки выйдет, сольёте туда до капли. Ни единого разу мимо. И привезёте мне.

Отец Афанасий вздохнул, но спорить не стал.

Язву я промыл тут же, при фонаре, наложил повязку и велел ему обуваться осторожно, не на босу ногу. Сани он развернул к воротам уже в четвёртом часу, и я долго слышал в темноте, как скрипят по снегу полозья.

Бутыль он привёз третьего января, из-под кваса, и, ставя её на стол, отвёл глаза

— Стыдно, Михайло Алексеевич.

— Стыдно будет, ежели я вас стану лечить наугад.

Я перелил, отмерил и записал число. Полторы бутыли за сутки, а у здорового человека за сутки должно выходить гораздо меньше. Одно это число говорило больше, чем весь наш давешний разговор на морозе.

Лекари этого века в таком случае поступают проще: пробуют на язык. Так делали в Индии за тысячу лет до нас, так делают нынче и в Лондоне, и всякий здешний доктор, услыхав