— Видали. И хоронили.

Он поглядел на меня внимательно.

— Хоронил. Много. И знаете, что я вам скажу? Хоронить их мне не привыкать, а вот отпевать без креста я не желаю. Человек, у которого отняли последнее, отдаёт себя легче. Он думает, что его уже похоронили заживо. Солдат, которого обрили и раздели донага при чужих, ложится и помирает вдвое скорее, я это видал.

И тут он меня достал по-настоящему. Потому что был прав, и правота его лежала в той области, о которой в моём веке писали толстые книги и говорили умные слова про волю к жизни.

— Что вы предлагаете, отец Афанасий?

— Я предлагаю не отнимать, а менять. — Он сложил руки на животе. — Стригите, коли надобно, дело ваше лекарское. Только не молчком и не силой. Пусть при том стоит человек, которому они верят. Я встану. Скажу слово, что стрижка эта не в поругание, а во здравие, и что церковь тут не против. И всякому, кого обрили, дайте что-нибудь взамен. Рубаху чистую, чарку чаю с сахаром, что хотите. Чтобы он не отдал последнее, а выменял на лучшее.

Я оглядел этого тучного одышливого старика с невольным уважением. Психологию он знал получше иных моих коллег из двадцать первого века.

— По рукам, — сказал я. — Слово ваше, рубаха моя. И чаю с сахаром для обритых — это я устрою.

К вечеру двор мой представлял зрелище, какого Мариинская не видывала.

У бани стояли котлы, из которых валил пар. Фрол с двумя подручными брил головы, и брил быстро, привычно, приговаривая всякому своё. Отец Афанасий стоял тут же, в шубе поверх рясы, и говорил слово, и слово его работало лучше моих доводов. Бабы таскали бельё вилами, не руками — я за этим следил особо. За баней в снегу стояла очередь мужиков, красных от пара. И мужики эти потом, уже вымытые, обритые, в чистых рубахах, пили горячий чай с сахаром и ругались уже весело.

А один старый унтер, упиравшийся до того громче всех, поглядел на себя в бритвенное зеркальце после Фроловой бритвы и объявил на весь двор.

— Гладкий, как яйцо. Мать родная не признает. Зато, братцы, не чешется!

Двор захохотал. И вот эта фраза сделала для моего дела больше, чем все правила, подписанные Робеком.

Я стоял на крыльце, глядел на пар, на бритые головы, на дымящиеся котлы и понимал, что делаю сейчас единственное, что могу. Вошь я у них отнял и прервал дальнейшую передачу хвори.

А у тех, в ком хворь уже сидела эти десять дней, шанса от моих котлов не прибавилось ни на грош.

* * *

Тридцать первого числа я вырвался из больницы на полтора часа, и полтора часа эти обошлись мне дороже иной операции, потому что уезжать оттуда не хотелось никому, и меньше всех мне самому.

У Бутурлиных пахло пирогами. Дарья Гавриловна встретила меня в передней и первым делом меня осмотрела.

— Худой. Серый. Спишь по три часа, и не ври мне, Михайло, я по глазам вижу.

— По четыре, Дарья Гавриловна.

— Какая же тут может быть разница! — махнула рукой она.

Подарки в этом веке к новолетию дарили попросту, кто чем богат, и никакой ёлки при этом не ставили. Про неё тут знали, у немцев на Васильевском такое дерево к празднику заводили, да и ветви еловые по старому петровскому указу вешали над воротами. А чтобы в русском доме поставить ёлку в комнате и обвесить её игрушками, до этого не додумались ещё. Барон, поднявшись из кресла вопреки моему запрету, вручил мне часы. Хорошие, английские, с секундной стрелкой.

— Гляди сюда. Вот эта тонкая бегает по кругу за минуту. Мне сказали, у лекарей нынче в моде считать пульс по секундам, а ты всё по своей памяти считаешь. — Он ухмыльнулся. — Носи. И меня ими считай, а то помру от твоей наперстянки, и никто не заметит!

Настя подарила тетрадь, куда собрала свои рисунки к моим памяткам, всё, что нарисовала за осень, и переплела в кожу. На первом листе стояло, что это господину Салтыкову от соавторши.

Андрей приехал с Сергиевской на четверть часа и привёз мне стопу гербовой бумаги и печать с моими литерами.

— Бумага у тебя вечно чужая и мятая, — объяснил он сухо. — А лекарь, который пишет предписания на обрывках, есть лекарь несерьёзный. Печать закажи в дело, я уплатил.

Я отдарился тем, что успел собрать за неделю. Барону достался футляр с градусником, чтобы мерил себя сам и не хитрил, Насте грифели и хорошая бумага, Алёше деревянная лошадка с Апраксина двора. Готье я привёз набор шахматных фигур взамен его щербатых, и он повертел королеву в пальцах и сказал только «merci, mon ami». Что означало «спасибо, мой друг». А после отвернулся к окну.

— Ты и Новый год у себя в больнице встретишь? — спросила Настя, провожая меня к саням.

— У себя.

— Один?

— Куда там один. Около полтора сотен человек и вся лекарская команда!

Она помолчала, поправляя мне воротник, чего делать вовсе не требовалось. И ранее она такого никогда не делала.

— Я вам туда с Гришкой пришлю пирогов. И скажите там своим… — Она запнулась. — Скажите, что в этом доме за них нынче будут и пить и молиться.

И пить и молиться… Смешно же. Мило, но до чего дурное сочетание!

* * *

Новый год я встретил в лекарской, за столом, покрытым чистой простынёй вместо скатерти.

Мейер пришёл первым и торжественно поставил бутылку.

— Рейнское. Тысяча семьсот девяносто восьмого года. — Он оглядел нас поверх очков. — Я привёз его с собою, когда ехал в Россию, и берёг для случая. Подходящего момента всё не выпадало. Нынче, полагаю, можно и испробовать.

Штосс принёс копчёного сига, Фрол приволок пирог, который передали от бутурлинской кухарки и второй от больничной, Никитин явился с бумажным свёртком и смущением на всё лицо.

— Это вам, Михайло Алексеич. Только вы не смейтесь.

В свёртке была его тетрадь. Та самая, куда он с осени записывал всё, чему я его учил, все случаи, все ошибки, все мои присказки. Переписанная набело, по разделам, с оглавлением.

— Я себе другую завёл, — торопливо объяснил он. — А эту вам, потому что вы всё одно книгу писать станете, вы говорили. Может, сгодится, что тут собрано. Оно ведь вашими же словами и записано.

Я листал эту тетрадь и молчал дольше, чем следовало.

В моём веке за такую вещь дают учёную степень. Здесь мне её отдал двадцатидвухлетний