Алексей Аржанов, Виктор Молотов

Второй шанс для Лекаря. Том 4

Глава 1

До приёмной было шагов двадцать, и на этих двадцати шагах голова моя сама разложила всё по полкам. Это у меня профессиональная привычка. Чем страшнее вопрос, тем скорее я начинаю на него отвечать.

Аустерлиц отгремел больше месяца назад, за две тысячи вёрст отсюда. Тяжёлых наших оставили лежать в австрийских да венгерских городках, и Сергей лежит в таком местечке, и Ртищев при нём. Оттуда человека до Петербурга не везут, он дороги не выдержит. Выходит, в санях, что идут к заставе, едут вовсе не герои с картечными ранами.

В санях едет изнанка этой войны. Те, кого она добила уже после боя, на обратном марше. Полки шли домой по чужим территориям, кормились чем придётся, ночевали в поле, и по дороге отсеивались те, кого дальше вести нельзя. Отставшие. Обмороженные. Изнурённые поносом и голодом. Рекруты с зимних дорог, гарнизонные, надорванные. Их сдают по попутным городам, а после развозят по местам приписки, к своим полкам и семьям.

Петербургских, стало быть, сюда. Ко мне.

И эта догадка дала мне понять, что нас ждёт на самом деле. Проблемы намечаются куда сложнее, чем если бы к нам поставили раненых с Аустерлица.

Раненого лечит нож, корпия и время. Это работа понятная, я её знаю.

А этих чем лечить? Мороз уже съел им ступни, дорога уже съела силы. Пулей да картечью на войне убивает меньше, чем дурной водой, гнилой соломой и вошью, я это знал из книг своего века твёрдо. И ежели книги мои не врут, то вместе с обмороженными и голодными в этих санях едет ко мне такое, рядом с чем картечь покажется милосердной.

Об этом я запретил себе думать до времени. Сначала то, что за дверью.

Я одёрнул сюртук и толкнул дверь приёмной.

Человека, который крал мои письма, я узнал сразу же.

Невзрачный, в чистеньком потёртом сюртучке. Мы с ним уже встречались. Ещё тогда я отметил, что внешность у него особая. Таких, как он, сразу забываешь.

Но я всё же умудрился вспомнить. Мы виделись в кофейне за Казанским мостом, где он «удостоверялся» в моей личности перед разговором со Званцевым. Человечек с папкой. Имени я его не знал.

Зато знал, что он уже не в первый раз появляется на стороне моих врагов.

Одно лишь отличие от прошлого раза. Нынче при нём была не папка. На руках у него, завёрнутая в бабий платок поверх шубейки, сидела девочка лет пяти. Сидела тихо, привалившись к отцовскому плечу, и по этой тишине, по глянцевым глазам и по красным пятнам на щеках я определил жар раньше, чем коснулся её лба. Вот уж тут даже градусник мне не нужен, чтобы примерно оценить состояние больной.

— Барин… — Мужчина увидел меня и повалился бы в ноги, ежели бы не ребёнок на руках. — Не гоните только. Выслушайте и не гоните.

— Говори. Коротко. Времени у меня сейчас очень мало. Но объяснений я жду, — сухо произнёс я.

— Виноват я перед вами. — Он говорил быстро, взахлёб. — Письма ваши у ворот принимал. Скажу, что из дворни я, мне и отдают. А я относил… вы знаете кому. Мне гривенник, а что в письмах, я и не читал, вот вам крест, моё дело малое, переписчицкое… — Он сглотнул. — А нынче Глашка вот. Дочка моя. Третьи сутки горит, кашляет, дышит, как рыбка. Я к лекарю на Пески, а он деньги вперёд. А денег нет, барин. Мне с того самого дела боле не платят, разошлись мои… наниматели. И двери все закрыты. Одну вашу дверь знаю. Мне про вас те же люди и сказывали, со злобой сказывали. Что вы человека подняли, который вас же поносил на весь город. Я и подумал… стало быть, к вам можно. Больше не к кому.

Речь очевидно про Ртищева. Всё-таки мои враги как-то прознали, что я его лечил. И этот решил, что я каждому врагу помогать стану.

Да вот только передо мной не враг больной, а страдающий ребёнок.

А это — разные вещи.

Вот так слава и работает… Враги мои, сами того не желая, сделали мне лучшую рекомендацию из возможных.

— Сажай её на лавку. Разворачивай, — велел я.

Пока он путался в платке, я послал служителя за Никитиным. Девочка дышала часто, с коротким стоном на выдохе, крылья носа ходили. Я приложил трубку к худенькой спине. Справа, внизу, дыхание глохло, и там же потрескивало, мелко и сухо. Щёки горят, а губы с синевой. Я достал из футляра градусник.

Тридцать девять и восемь.

Грудная горячка. Крупозное воспаление, сказал бы я в прошлой жизни, и в прошлой жизни это слово меня бы не напугало. Здесь оно значило девять дней лихорадки и кризис в конце, который надобно устеречь.

С этим я работать уже умею. Проблема, правда, в том, что у детей все болезни обычно идут не так, как у взрослых. Тут вся опасность.

— Худо, барин? — Переписчик глядел мне в руки, на стеклянную трубочку.

— Худо, но поправимо. Оставишь её здесь, у нас нынче тепло и есть кому глядеть. — Подошедшему Никитину я продиктовал. — Грудная горячка, правая сторона. Лист завести. Измерять каждые четыре часа, поить тёплым, у окна не класть. Пойдёт выше сорока, звать меня, где бы я ни был.

Никитин унёс девочку, а переписчик остался стоять, комкая платок. И тут он сделал то, ради чего, как я понял позже, шёл сюда через весь город, давясь страхом.

Он полез за пазуху и вытащил пачку писем, перевязанную бечёвкой.

— Вот. — Он положил её на лавку между нами. — Все тут, барин. Письма, которые я у ворот брал. Мне велено было их… ну, чтоб не было их. А я не смог. Я, барин, двадцать лет при бумагах. Истребить их рука не поднимается, это ж всё равно что живое загубить. Кто-то ведь старался, писать… Я и держал. Думал, может, оборонюсь ими, случись что, от нанимателя моего. Они ведь, кто платит, они таких, как я, после сами же и топят. — Он подтолкнул пачку ко мне. — Берите. Читайте, судите, воля ваша. Только Глашку долечите.

Я взял пачку. Она была тоненькая, писем пять или шесть.

— Судить тебя мне недосуг, — сказал я. — У меня завтра двор будет полон помирающих, и всякие руки на счету. Грамотный, говоришь,