для него это было важно. Он всегда улыбался и выглядел очень довольным, словно, накормив меня, он лишний раз доказывал себе, что оставался хорошим человеком. Когда он уходил, он забирал с собой тарелку и вилку и даже вытирал пол, где стояла тарелка, рукой.

– То, что я приношу тебе сладости, – наш маленький секрет, милая, – всегда говорил он.

Когда шаги затихли перед дверью в подвал, я быстро пролезла в щель между винным стеллажом и туалетной кабинкой. Там он не мог меня увидеть, когда зажжется свет. Я присела и подтянула ноги к телу. Рука нащупала осколок, который я спрятала в поясе брюк. Прикосновение к осколку успокаивало меня, когда я ходила по погребу из угла в угол. Из-за осколка кожа на поясе стерлась и покраснела, но по крайней мере эту травму я нанесла себе сама. В каком-то смысле это придавало мне сил. Теперь у меня есть свой маленький секрет, милый.

Он вставил ключ в замок и с грохотом повернул его. Свет вспыхнул в комнате так ярко, что пришлось прищуриться. Сквозь узкие щели я видела его тень на полу и осторожно глянула под винную стойку. Я узнала его туфли и брюки. Если бы мне удалось одолеть его, я могла бы сбежать через открытую дверь.

– Ревекка? – прокряхтел он, вставая на колени, и я вздрогнула, когда он заглянул под винный стеллаж. Я подтянула колени еще ближе к телу и зажмурилась. Даже в своем укрытии я слышала, как хрустели его колени, когда он снова встал и обошел винный стеллаж. Он с сожалением посмотрел на меня, а я ненавидела себя за то, что не вскочила и не вонзила осколок в его старую, морщинистую шею. Вместо этого я смотрела на коричневый пакет в его руке. Мой пакет с едой. Меня раздражало, что сегодня у него не было с собой тарелки и вилки. Что-то было не так, как обычно.

Он заметил мой взгляд, протянул мне пакет, и я успела лишь сердито посмотреть на него несколько секунд, прежде чем броситься и выхватить пакет у него из рук. Пирог! Я запихнула его в рот, стараясь держать подбородок над открытым пакетом. Но в спешке несколько крошек все же вывалились и упали мне на колени и на пол. Я посмотрела на него, продолжая есть, но он ничего не сказал. Ни о том, что я должна есть медленно, чтобы не болел живот, ни о том, что нельзя, чтобы крошки падали на пол. Он просто стоял и смотрел, как я запихиваю пирог в рот, большими кусками, не останавливаясь.

– Кое-что случилось, Ревекка, – сказал он.

Я замерла. Он почесал пальцем за ухом, и палец прочертил по его старой сухой коже с глухим звуком. Шрх-шрх-шрх. Когда живешь в темноте так долго, как я, становишься чувствительной к звукам. Особенно к тихим. Обычно, если он говорил, что что-то случилось, это означало что-то плохое для меня.

– С тобой не должно было этого случиться, – сказал он, продолжая чесаться. Шрх-шрх-шрх. Как будто крысой был он, а не я. – Все это было большой ошибкой. Ты ведь тоже мой ребенок.

Мой ребенок. Какие слова! Но они пробудили во мне какое-то странное чувство, похожее на грусть. Мама говорила мне то же самое, когда была трезвой. После она всегда говорила, что сожалеет, что я ее ребенок и что она меня любит, но позже всегда пила, кричала и блевала снова. И текущая ситуация ничем не отличалась. Может, он и приносил сладости, называя меня своим ребенком, потому что мы из его региона, но потом он все равно уходил и оставлял меня наедине с темнотой.

– Тебе нужно исчезнуть, Ревекка, – сказал он, и я с трудом сглотнула кусок пирога, который все еще был у меня во рту. – Я надеялся, что мы сможем этого избежать, но… – Он пожал плечами, как бы говоря, что тут уж ничего не поделаешь. Но все было не так. Я могла кое-что сделать.

Живот пронзила острая боль, когда я выхватила осколок из-за резинки штанов и вскочила на ноги. Он удивленно открыл глаза и рот и вскинул руку, чтобы защититься, и я смогла задеть лишь его предплечье, так и не дотянувшись до горла. Кожа под осколком разорвалась от запястья до локтя. Он вскрикнул и отшатнулся назад. Он этого не ожидал. Я выбросила руку вперед, чтобы снова вонзить стекло ему в грудь, в горло. Но на этот раз он заметил движение и схватил меня за руку. Он крепко держал мою руку, выворачивая, и пытался вырвать осколок, а я отбивалась руками, ногами, зубами. Я кусалась, а он продолжал кричать:

– Ревекка! Ревекка, успокойся!

Но я не успокаивалась. Гнев и отчаяние ослепили меня, и я продолжала сопротивляться, даже когда он завел руку мне за спину так сильно, что я могла стоять лишь согнувшись, и каждое движение причиняло боль.

– Черт, успокойся уже, девочка моя!

Девочка моя. Я не его девочка! Я не его ребенок! Не его милая!

– Я хочу тебе кое-что предложить! Пожалуйста, успокойся уже! – кричал он.

Я перестала дергаться, потому что вывернутая рука болела так, что хотелось кричать, а он уже давно забрал у меня осколок. Я слышала, как он упал на пол, и больше не видела его. Мое оружие исчезло. Мое единственное оружие!

– Я не хочу делать тебе больно, милая! Но ты должна быть благоразумной, иначе я не смогу помочь тебе. Все это большое недоразумение.

Недоразумение. Я дышала, задыхалась. Рука болела. Пирог поднимался к горлу. Недоразумение!

– Тебя не следовало втягивать! Люди сложны. Все мы совершаем ошибки. Но главное, что мы держимся вместе, правда же? Тогда один человек может помочь другому выбраться из затруднительного положения. Я выручу тебя, Ревекка, а ты выручишь меня, разве не так мы должны поступать?

Я не ответила, но и не сопротивлялась, и он ослабил хватку на моей руке. Боль осталась. Кажется, он вывихнул мне плечо.

– Никому другому я бы не предложил подобного, – продолжал он. – Не только потому, что для меня ты дороже всех остальных – надеюсь, ты это уже знаешь. Но и потому, что никто, кроме тебя, не сможет исполнить обещание, Ревекка. Вы, дети из Лестницы Иакова, умеете молчать. Это все, что тебе нужно сделать: вернуться домой и никому не рассказывать о том, что с тобой произошло. Даже своей маме или Иессею, ты понимаешь?

Он еще больше ослабил хватку, очень осторожно. Хотя он не знал, как я отреагирую. Ведь я до