больше и сильнее меня, и не стоило его злить. Однако я хотела, чтобы он знал, что я не согласна с его планом. Он посмотрел на меня сверху вниз. Потом просто схватил меня, перекинул через плечо и рывком открыл дверь, не обращая никакого внимания на то, что я била его кулаками по спине. Медсестра закричала, увидев его, потом один из врачей и еще одна медсестра, но отец просто направлял ружье на всех, кто вставал у нас на пути.

– Я забираю только то, что принадлежит мне! – кричал он.

И он имел в виду меня.

Я перестала барабанить по нему кулаками, потому что происходящее вокруг нас было гораздо интереснее. Все дико кричали и пытались встать у нас на пути. Но у них ничего не получалось, отцу даже не пришлось стрелять. Они боялись нас. Моего большого папу с ружьем.

Папа крепко держал меня за ноги. Мое тело покачивалось вверх-вниз, пока он торопливым шагом выходил из больницы. Он действительно был похож на самца трехиглой колюшки, который носил своих детей на спине, чтобы с ними ничего не случилось. Я мельком увидела лицо медсестры Риты. Она прикрыла рот рукой и смотрела на нас широко раскрытыми глазами. Она была самой милой из всех сестер, поэтому я помахала ей рукой, но она не ответила. Наверное, она не знала, что так мы прощались. Она была из города, а я – с гор.

Папа вынес меня из больницы, и все отступали перед ним, даже большая прозрачная волшебная дверь. На улице было темно. Пахло нефтью, смолой и мусором.

Когда мы услышали сирены полицейских машин, мы уже затерялись среди городских улиц.

Иессей

Ревекка.

Я не мог поверить свои глазам, когда через два дня вошел в родительский дом. Она встала из-за кухонного стола, и я остановился на пороге, открыв рот. Она выглядела похудевшей, изможденной, будто ей пришлось пережить нечто ужасное. Ее мать, сидящая на другом конце стола спиной ко мне, повернулась на стуле.

– Иессей, – сказала она, потому что больше никто ничего не говорил. А потом Ревекка решительно подошла ко мне, взяла за руку и утянула прочь из дома. Я шел за ней, даже не сняв рюкзак и не спрашивая о маме. Фрау Вальтер снова позаботится о ней, пока меня не будет, как и во время моего предполагаемого похода в поисках пещер.

– Когда ты вернулась? – торопливо спросил ее я, и она, не замедляя шага, ответила:

– Сегодня утром. Мне нужно было дать показания в полиции, и они настояли на том, чтобы отвезти меня в больницу для обследования. Но потом мне хотелось вернуться как можно скорее. Бунтарь тоже вернулся.

Я стоял неподвижно. Она тянула меня за руку, но я был сильнее.

– Бунтарь мертв, – сказал я. – Они застрелили его. Он что-то сделал в приюте, а потом они…

Она покачала головой, чтобы прервать меня.

– Это был он, я уверена в этом. Пойдем со мной, он шел за мной по лесу до самой Лестницы Иакова. Может быть, он выйдет к тебе, если учует.

Она снова потянула меня за руку, и на этот раз я последовал за ней. Меня словно ударили по голове. Бунтарь был жив. Ревекка вернулась. Она вернулась, пока я искал ее в другом месте. Я видел ссадины и синяки на ее подбородке, шее, запястьях. Толстовка скрывала большую часть ее тела, поэтому я мог только предположить, что все ее тело выглядело так же. От одной этой мысли во мне поднялась ярость на того, кто все это совершил. Я снова остановился. Так внезапно, что она споткнулась.

– Где ты была, Ревекка? Куда он заманил тебя? В город?

Она долго смотрела на меня, и я понял, что лес больше не отражался в ее глазах. Существовал мир, доступ в который был только у нее и который останется закрытым для меня. Она медленно покачала головой.

– Я все время была здесь, Иессей. Здесь, на горе.

Она рассказала мне всю историю, пока мы сидели на скале с видом на извилистую дорогу к Альменену. Дорога, по которой она хотела пойти, чтобы испытать нечто большее. Отсюда она навевала мысли о приключениях: она пробиралась через ели и овраги и терялась где-то в зарослях. Позади нас – лес, у ног – долина, в которой больше не появлялись призраки. Я больше не боялся ни дороги, ни города, потому что зло жило и здесь, и там, как и добро. Оно жило в людях, которым я доверял: в моем отце, в мэре Хофере и в его сыне, комиссаре Хофере. Оно жило и во мне, и я сам решал, позволять ли ему властвовать надо мной.

Я держал Ревекку за руку, пока она говорила. И когда она умалчивала о некоторых деталях, когда слишком глубоко погружалась в темноту, дрожь в ее пальцах говорила мне о том, какими трудными были для нее эти дни. Я мог представить, что пещера, система туннелей, в которой она находилась, – это та же самая пещера, которую я искал последние два дня. Но это неважно, потому что я не искал. И не собираюсь. Я отправился к Лаудерам, чтобы дать им точное описание нашего священника, включая имя, которое он назвал при нас. Лаудеры хотели передать информацию в полицию. Вполне возможно, что они уже ехали в участок.

Я не знал, что натворил Исаия и почему он оказался в нашем поселении. Но я верил, что остальные смогут начать жизнь с чистого листа, если нам не придется следовать его воле. Я хотел иметь возможность принимать собственные решения. Я хотел иметь возможность вызвать врача, если он понадобится моим родителям. Я хотел иметь возможность подумать о том, как найти для них дом престарелых. Я хотел, чтобы моя мама была счастлива. Я еще не знал, смогу ли я уехать с горы, как она хотела бы. Но в то же время я больше не хотел на ней прятаться.

Вероятно, конфликты с жителями деревни или города еще случатся. Мы не можем избавиться от прошлого, но я мог хотя бы сделать так, чтобы наше будущее было немного лучше, чем у Братства, которому приходилось прятаться в пещерах, потому что не видело другого выхода. У нас был другой выход. И я не позволю Исаие внушать мне обратное. Может быть, я смогу отремонтировать для нас полуразрушенный Шварцальм, где погиб старый Янош. А может, я найду для нас другое место, рядом