— Давид!

И тут я увидел маму и ужаснулся. Худая, изможденная, она сидела на полу, оперевшись спиной о стену. Ее руки и ноги были перевязаны белой тряпкой и походили на обрубки, все лицо было в шрамах.

— Что они с тобой сделали? — прокричал я в ужасе. — О боже, мама, что с тобой?

Она обняла меня и, подавив рыдания, проговорила:

— Вот ты и снова со мной. Давид, как я рада, что ты снова со мной.

— Где отец?

Мама заплакала.

— Мама, что случилось? — воскликнул я испуганно.

— О мальчик мой, я больше не знаю, что делать.

— Отец погиб?

— Нет.

— Что же произошло?

— Отец снова в тюрьме, и они его… Они его…

— Что? Что?

— Карцер.

— Не может быть.

— Уже три месяца они держат его в карцере.

— Это невозможно.

Когда мы с отцом сидели в тюрьме, мы слышали, что под землей есть камеры, сырые, холодные, куда не проникает даже луч света. В них обычно помещали строптивых заключенных, но, как правило, лишь на несколько дней, очень редко больше чем на неделю. Одно упоминание о карцере наводило на арестантов ужас.

— Абель Тсомо умер, — печально сказала мама.

— Убили?

— Да. Когда однажды утром сам Мбеле, новый староста, пришел за отцом, я отправилась к верховному вождю. Долина, где он жил, представляла собой печальное зрелище: поля и дома сожжены, сады вытоптаны, ирригационные системы разрушены. Повсюду стояли засохшие деревья. От стариков, которые остались в долине, я узнала, что Абеля Тсомо нет в живых. Через несколько дней после его похорон в долине все было сожжено и разрушено.

— Как умер Абель Тсомо?

— Его отравили. Открыто побоялись что-нибудь предпринять против него. Сделали это тайно, а потом объявили, что он тяжело заболел и умер.

— За что отца посадили в карцер?

— Он не сдавался. Власти требовали, чтобы он публично заявил, что готов подчиниться им. Помнишь, судья ван Хаарен сказал: «Признай нового старосту и в знак почтения преподнеси ему подарок». Отец не соглашается. Я сделала все, чтобы отца перевели из карцера. Два раза ночью я пробиралась в Бизану, чтобы найти там белых, которые знают наших друзей в Йоханнесбурге. Я нашла двоих, но они отказались мне помочь. Потом я сама просидела три недели в тюрьме, потому что без разрешения вышла из поселка. Я до сих пор еще не получила обратно свой паспорт. Они сказали, что будут бить отца плетью, если я еще раз попытаюсь покинуть деревню.

— Тебе так и не удалось повидаться с отцом?

— Нет. Я надеялась на это во время восстания, но тюрьму охраняли войска, и повстанцы с гор не смогли ее захватить. О Давид, что же нам делать?

— Я попробую связаться с епископом. Он добрый человек и, мне кажется, хорошо ко мне относится.

— Сделай это, да, сделай это.

Я осторожно взял забинтованные мамины руки в свои.

— Они пытали тебя, да?

— Не будем говорить об этом.

— Почему они это сделали?

— Сейчас мне уже не больно. Расскажи лучше, что было с тобой. Я так рада, что ты цел и невредим.

— Почему они тебя пытали, мама?

— Они хотели, чтобы я убедила отца покориться.

— Они вырывали тебе ногти?

— Нет.

— Разбивали пальцы молотком?

— Да.

— А лицо? Что с твоим лицом? Неужели они били тебя колючей проволокой?

— Да. Но не будем больше об этом, я умоляю тебя.

Я рассказал о Джессе. Она была рада слышать о нем, но в ее глазах я ясно читал беспокойство и страх, когда рассказывал, где он и что делает.

— Отец тут, Джессе там, каждый по-своему… — шептала она.

В хижине ничего не осталось, кроме небольшого шкафа и кое-какой глиняной посуды.

— А где мебель? — спросил я с дрожью в голосе. — Шкафы с одеждой? Книги?

— Все забрали, — сказала мать глухо.

— Как?

— Приходили и всякий раз что-нибудь забирали.

— Охранники?

— Да. Сначала одно, потом другое. Под всевозможными предлогами. То в уплату налогов, то штрафы, а то и просто так. В последний раз пришли, взяли кое-что и ушли. Наши стулья стоят на улице рядом с домом старосты, хотя они там редко кому нужны… Давай попьем чайку, Давид.

— Да-да, конечно.

— Там, в земле…

Она показала мне, где спрятан чай. Только так можно хоть что-то сохранить.

Увидев мой встревоженный взгляд, мама тут же успокоила меня: люди все приносят, что ей нужно, даже больше, чем нужно, и кое-что она раздает голодным.

Я вскипятил воду и заварил чай. Мама была совсем беспомощна, она не могла держать в руках чашку, и ее приходилось поить. Но она сказала, что к ней приходят женщины и кормят ее.

— Скажи, как отец? — спросил я тревожно.

— Он борется, — ответила мама с дрожью в голосе. — Раз в месяц, приезжая сюда, судья ван Хаарен присылает в тюрьму охранника, чтобы спросить у отца, готов ли он принести извинения старосте. Охранник каждый раз возвращается и говорит: «Нет, не хочет». Они могли бы убить отца, но не делают этого. Они хотят сломить его, хотят, чтобы он при всех обесчестил себя. Он сказал им «нет», и поэтому народ любит и уважает его. Они не могут ему этого простить. Он не побоялся разоблачить лжесвидетеля Малоло и заставил Булугу оправдать Тима и Гарри Таба. Соплеменники восторгаются его мужеством. «Джон Тугела борется за нас, — говорят они, — он отстаивает нашу честь». Люди оказали ему большое доверие, когда стали обращаться за советом к нему, а не к Булуге или Мбеле. Он горд этим доверием и мужественно несет свои обязательства перед соплеменниками. Но вот что меня тревожит. Он думает о Томе, Майкле, Джимми и Сандре, которые погибли, и о Розе, о которой мы ничего не знаем, и спрашивает себя, имеет ли он право жить, когда его дети мертвы или обречены на скитания. Он не говорит этого, но я догадываюсь о его мыслях. Жизнь была для него благом, божьим даром, когда он жил, окруженный семьей. Он был так счастлив, что иногда не находил слов, чтобы выразить свои чувства. Теперь же он считает, что не по праву владеет этим благом.

Мы сидели с мамой в тишине, объятые страхом.

— Что же теперь будет? — спросил я.

— Я не знаю, — сказала мама, вздрагивая. — Когда партизаны пришли в деревню, Мбеле удалось бежать. Он вернулся сюда вместе с солдатами.

С надеждой в голосе она проговорила:

— Может быть, он получит повышение и его переведут в другое место. Возможно, и судья ван Хаарен не приедет сюда больше. Вдруг после восстания его назначат на какой-нибудь ответственный