— Могу я с вами поговорить, пастор?

Я хотел выйти через другую дверь, но госпожа ван Флотен остановила меня. Как оказалось, бур предложил пастору и его семье уехать к нему на ферму. Он сказал, что каждый момент можно ожидать нападения, и только у него они будут в безопасности. Двести черных поденщиков, которые работают на его ферме, ему преданы, и, кроме того, у него есть оружие, боеприпасы и месячный запас продовольствия на случай осады.

Пастор ван Флотен вызвал из комнаты жену и дочь посоветоваться. Когда они вернулись, госпожа ван Флотен, улыбаясь, сказала:

— Саул всегда преувеличивает. Все они, буры, такие. Сидят на своих огромных фермах, отрезанные от всего мира, и только и думают, что на них нападут. А как же иначе? Откуда у них в головах могут появиться другие мысли?

Госпожа ван Флотен бросила на мужа лукавый взгляд, и я понял, что она подтрунивает над его происхождением. Сама она была дочерью коммерсанта из Кейптауна.

Пастор отказался поехать с ван Весселом, но попытался уговорить жену и дочь воспользоваться предложением бура, однако они сочли опасения фермера напрасными.

После того как госпожа ван Флотен и Нэнси отправились спать, мы с пастором долго говорили о книге пророка Исайи. Он всегда восторгался ею и мог рассуждать о ней часами. Вдруг он сказал:

— Возможно, мы, кальвинисты, слишком часто читаем Ветхий завет. Мы не расстаемся со Священным писанием, без конца цитируем его и подкрепляем этими цитатами свои слова. Это хорошо. Писание — прекрасная книга. Но в ней мы то и дело читаем: «Мы дети божьи. Боже, помоги нам, тобою избранному народу». Мы с детства привыкли это слышать и теперь то же самое неустанно повторяем своим детям. В конце концов начинаешь верить в то, что каждый день твердишь. Что же может быть более естественным? Человек и не подозревает, какою великой силой обладают слова. Вот как получилось, что буры, потомки голландцев, немцев и французов, возомнили себя избранным народом, людьми, которым даны большие права, чем другим христианам, и которым предначертано повелевать другими как рабами.

Да, так оно и есть, подумал я, полный сочувствия, этот человек страдает, его гнетут беззакония, творимые властями и церковью. Он испытывает угрызения совести оттого, что, находясь у них на службе, принимает в этом участие. Но он не может больше так жить, он готов искупить свою вину и поэтому говорит все это мне, черному.

— Как странно, — тихо продолжал он. — Иисус был воплощением кротости, он сострадал бедным. В толпе он всегда обращал на них свой взор и только среди них и обретался. Мы же, напротив, жестоки и взираем на бедных с отвращением, называя их второсортными людьми. Мы пинаем их ногами, вешаем, не задумываясь, что повесили человека. И вот мы уже не хотим, чтобы они жили рядом с нами, и гоним их в джунгли, так оправдывая себя: «А что же нам остается делать? Не можем же мы все потерять…» Но разве допустимо ради материального благополучия трех миллионов белого населения угнетать двенадцать миллионов черных?

Лицо его было печальным. Все это время он смотрел словно сквозь меня, но тут взглянул мне прямо в глаза и проговорил:

— Я уехал из Йоханнесбурга в Пондоленд не ради черных, Давид. Я считаю политику нашего правительства преступной, а позицию церкви лицемерной, но у меня не хватает мужества заявить об этом открыто. Мои друзья оправдывают свое молчание тем, что не хотят быть врагами своего народа. Однако подобная верность не есть добродетель. Соучастие в преступлении — это порок. У меня же нет и такого оправдания. Я не полагаю, что из солидарности со своим народом имею право творить зло. Но если я признаюсь в этом, мои соплеменники от меня отвернутся. Они будут с презрением смотреть на меня и избегать со мной встреч. Точно так же они ведут себя по отношению к вам. Смотрят как на людей недостойных общения. Да, теперь я понял, что это значит. Вот что мне уготовано, если я признаюсь в своих сокровенных мыслях. Я думаю сейчас только об этом. Вот уже многие месяцы я чувствую себя черным…

Он беспомощно уронил руки.

— Человек не может быть изгоем. Изгой всегда одинок, а жилище одинокого человека подобно норе зверя. В нем темно и пусто, и его обитатель чувствует себя в опасности, а глаза людей кажутся ему глазами хищных зверей.

Я был потрясен. Он испытывал точно такие же чувства, как и я. Он так ясно определил их, что я сидел словно парализованный, не в силах произнести ни слово. Да, именно так, я ощущал себя в норе, окруженной хищниками… Мне вспомнились мрачные бараки на склонах гор с темными отверстиями, настоящие норы, и бесцельно бродящие между ними люди с беспокойным блеском в глазах.

— Жизнь одинокого человека, — говорил пастор, дрожа всем телом, — ничем не отличается от волчьего существования. Но я не хочу этого… Давид, я не хочу этого… У меня нет вашей силы. Я не могу быть ни покорным, ни неистовым. Я уже больше ничего не могу.

— Уезжайте отсюда, — умоляющим тоном сказал я. — Поезжайте к Саулу ван Весселу и отдохните там. Вы устали.

На лестнице послышались шаги. Вошла госпожа ван Флотен и мягко проговорила:

— Тебе надо прилечь, Карел.

— Да, милая, ты права, — тихо ответил пастор.

Он встал и, обращаясь ко мне, сказал:

— Я провожу тебя в твою комнату.

Я стал говорить, что могу лечь и в саду, что мне все равно, где спать. Но он и слышать об этом не хотел.

— Это совсем маленькая комнатушка, но все-таки крыша над головой, и потом там удобная кровать, — говорил пастор, освещая путь керосиновой лампой, когда мы поднимались вверх по лестнице. — В этой кровати я спал на ферме своего отца, когда был подростком. Я никак не могу с ней расстаться. Ирене говорит, что я очень сентиментален.

Он зажег свечу рядом с моей постелью и вышел.

Мне казалось, что я проспал всего несколько минут, но когда я проснулся, разбуженный шумом, доносившимся с улицы, было уже светло.

Я распахнул чердачное окно, но оно выходило в сад, и мне были видны лишь несколько бараков, стоявших поодаль между деревьями.

Спустившись вниз, я застал в гостиной пастора и его семью. Они стояли у окна и с тревогой смотрели на улицу. Моему взору предстала хорошо знакомая картина: мечущиеся в зареве пожара люди, горящие фермы, перестрелка у дома старосты, трупы расстрелянных охранников,