дикий танец вокруг висящих на веревках тел и большой костер, в который молодежь бросает паспорта.

— Они придут сюда? — спросил пастор.

— Они вам ничего не сделают, — ответил я взволнованно. — В деревне знают, что вы за человек.

Толпа хлынула к каменному зданию, где размещалась биржа труда и налоговая контора. Восставшие сожгли все документы, которые там были, потом, действуя огромным бревном как тараном, снесли до основания стены.

Толпа двинулась дальше по улице и остановилась перед домом молодого доктора. Он стоял на пороге и что-то говорил окружившим его людям.

— Все эти африканцы нездешние, — сказал пастор. — Я не вижу в толпе ни одного знакомого лица.

— Да нет же, — возразила госпожа ван Флотен. — Вон те двое слева, мы их знаем. Вон еще. Посмотри, тот, что стоит впереди. Он живет где-то возле бара, через несколько хижин.

Нэнси ван Флотен была бледна так же, как отец, но в ее глазах не было страха, в них пылал гнев.

Толпа запрудила улицу. Доктора уже не было видно. Я выбежал за ворота и стал уговаривать людей не трогать пастора и его семью. Меня оттеснили назад к дому, но я продолжал кричать, что пастор с семьей мог остаться в Йоханнесбурге, однако сам приехал сюда, чтобы помочь нам. Я повторил это несколько раз.

Кто-то из толпы выкрикнул, что они хотят видеть пастора. Ван Флотен вышел. Он был бледен, руки и ноги у него тряслись. Люди молча смотрели на него в упор. Потом тот, кто требовал, чтобы пастор вышел, спросил:

— Почему он так напуган?

— Да, — подхватил другой, — почему у него трясутся колени?

Третий закричал:

— Он никогда не глядел в нашу сторону. На улице он нас не замечает, а в церкви смотрит куда-то в пространство.

— Он бур, — поддержал его четвертый. — Буры не смеют смотреть нам в глаза.

Вот оно, прорвалось. Лютая ненависть. Необузданная ярость. Все вокруг кричали, и тут, спасая мужа, вышла госпожа ван Флотен. Она стала говорить, что пастор приехал сюда, к беднякам, потому что не хотел больше жить среди богачей.

Она говорила убедительно, и в то же время в ее словах не было пренебрежения или злобы. Казалось, обстановка разрядилась, однако толпа все время теснила нас назад. И госпожа ван Флотен, оступившись, упала. Я тщетно пытался подойти к ней, чтобы помочь встать. Тут из дона выскочила Нэнси и громко и зло закричала на людей. Девушка стала отталкивать африканцев, спотыкавшихся о госпожу ван Флотен, и одного из них задела рукой по лицу. Он крикнул, чтобы она не очень тут командовала, и толкнул ее.

Нэнси упала, и я услышал ее яростный вопль:

— Руки прочь, ты, дьявол! — Она вскочила на ноги и с размаху ударила по лицу человека, стоявшего перед ней.

Что было потом, я толком не знаю, потому что оказался сбитым с ног. Передо мной мелькали руки и ноги, на меня наступали, и когда наконец я выбрался из этой свалки, то с ужасом увидел, что двое мужчин держат Нэнси, а третий, срывая с нее одежду, зло говорит:

— Вот что делают ваши судьи с нашими женщинами. Мы тоже сделаем это с тобой.

Нэнси пронзительно закричала. Она вырывалась и пинала державших ее мужчин, пытаясь освободиться. Пастор отбивался как обезумевший. Я безуспешно пытался вмешаться. Торжествующий вопль потряс воздух, когда Нэнси была раздета донага. Они подняли ее, я увидел множество черных рук на ее белом длинном теле и клубок барахтающихся вокруг него мужчин.

Вдруг послышались ружейные выстрелы. На полной скорости, не прекращая огня, в деревню въехал вездеход. За ним следовали два «джипа».

Саул ван Вессел с автоматом под мышкой спрыгнул на ходу с вездехода.

— Быстро в машину! — крикнул он пастору ван Флотену.

— Нет! Нет! — ответил пастор.

Фермер, не слушая пастора, схватил его за руку и запихнул в машину. Не переставая стрелять по разбегавшейся толпе, он отдавал энергичные приказания двум белым и нескольким черным помощникам, которые приехали вместе с ним. И тут он увидел Нэнси. Она лежала на земле. Рядом трое африканцев, сбитых с ног, со страхом озирались, не зная, куда скрыться.

Мгновение Саул ван Вессел неподвижно смотрел на обнаженную девушку. Затем он остервенело в упор расстрелял этих троих, снял с себя куртку и накрыл ею Нэнси. Один из его белых помощников перенес ее в вездеход.

Госпожа ван Флотен лежала на земле около дома. У нее была сильно разбита голова. Ее осторожно положили на сиденье вездехода, и машины двинулись к дому доктора. Шотландец и его жена поспешно выбежали из дому и сели в «джип».

Едва все три машины покинули деревню, на другом конце улицы появились молодые африканцы, вооруженные ружьями и автоматами, и открыли по ним огонь. Однако машины были уже довольно далеко и вскоре совсем исчезли в облаке пыли.

Госпожа ван Флотен скончалась прямо в вездеходе, а несколько дней спустя я узнал от поденщиков Саула ван Вессела, что Нэнси сошла с ума.

Я больше никогда не встречал пастора ван Флотена. Я так и не знаю, куда он ушел, покинув ферму Саула вар Вессела. Потом долгое время я не мог без боли в сердце думать о нем, меня преследовали его слова об одиночестве, сказанные им в ту памятную ночь.

И до сих пор, когда я вспоминаю пастора, мое сердце наполняется тревогой и состраданием. Я задаю себе вопрос, не затем ли он приехал в Бинанго, чтобы найти там свою смерть, чтобы в буре событий, потрясших Пондоленд, освободиться от жизни, которая стала для него слишком тяжелым бременем. Я не уверен в этом, но иногда мне кажется, что это именно так. Может быть, поэтому он и отказался поехать с буром на его ферму.

Но судьба сыграла с ним жестокую шутку. Не он, а его жена нашла смерть. Он потерял и второго дорогого ему человека — дочь, которая спасала его от одиночества и отчаяния.

Мне так хотелось узнать, где он, чтобы написать ему и словами утешения хоть как-то облегчить его жизнь, которая была для него, должно быть, сплошным страданием.

Однако подобные случаи расправы с белыми были очень редки. В основном черное население стремилось сотрудничать с белыми, которые жили среди африканцев, искало у них помощи и защиты. «Хорошие белые и хорошие черные вместе против плохих белых и черных», — так просто, с детской непосредственностью выразился во время одного из своих выступлений в Йоханнесбурге доктор Иллово.

В Бизане местные африканцы бойкотировали магазины, принадлежавшие белым, только потому, что те поддерживали