окончательно решил – кто будет командовать: Горчаков, брат командующего Южной армией, – центром и правым флангом, левым флангом – генерал Кирьяков. Разницу между этими двумя людьми Меншиков отлично видел: Горчаков старательный служака, который никогда не высовывается, а Кирьяков – дремучее создание, к тому же с неудержимой тягой к вину. Когда светлейший поручил ему менее опасное, по мнению князя, направление, Кирьяков – краснощёкий и красноносый – заявил:

– Да мы этих французиков одними шапками закидаем!

И всё же Меншиков за Кирьякова был спокоен настолько, что когда в полдень французы именно на левом фланге начали орудийную пальбу, то он, криво усмехнувшись, сказал:

– Пугают, пугают, а нам не страшно!

С началом сражения всё, казалось, шло так, как предсказывал Меншиков: огонь противники начали по всему фронту, началось движение войск в центре… Но движение это вначале ограничилось лишь выходом англичан к началу спуска в долину без всякой попытки взойти на мост. К тому же русские артиллеристы обнаружили, что их огонь не достигает противника, а вот батареи англичан и французов не только достают до их позиций, но и способны вести стрельбу и по другим целям, находящимся у них за спиной. Петровский приказал вести огонь по пехоте, которая начала спускаться к реке, и Титов всячески пытался достать противника, но отчётливо видел бесполезность этих попыток… Он заметил, что и стрельба русских солдат не наносила существенного урона в рядах англичан, и они ровными шеренгами продвигаются вперёд, приближаясь к зоне, где русские орудия смогут достать их. Услышав в общем грохоте, что три орудия Титова замолчали, Петровский подбежал к нему:

– В чём дело? Почему не стреляете?

Лейтенант объяснил, и тут же вся батарея Петровского замолчала, затаилась, выжидая момент, когда можно будет проучить наглецов. И когда этот момент наступил, вновь загрохотали орудия, но уже смертоносно, уже прорубали в рядах просеки, уже нарушили уверенность врага в собственной безопасности. Красные мундиры падали и падали на землю без конца, шаг замедлился… И тогда они тоже начали стрелять из своих нарезных штуцеров. Эти винтовки намного точнее были русских гладкоствольных ружей, из которых даже на учениях солдат попадал в цель лишь один раз из пяти. Ружья стреляли на триста шагов, штуцеры – в четыре раза дальше. Какие именно были эти штуцеры, русские сразу поняли, когда стали падать один за другим именно офицеры, которые возвышались на своих конях над общей солдатской массой и первыми попадали под пулю…

Кто-то из офицеров, которых ещё не ранили и не убили, нашёл, пожалуй, единственный выход в этой ситуации: он повёл солдат в атаку. Они обтекали батарею и катились вниз неудержимой лавиной и бесконечно кричали «ура!», впрочем, англичане тоже орали что-то похожее, и эти две массы сшиблись (вспомнил Титов есаула), и сшибка эта была страшной. Здесь уже не оружие против оружия, а человек против человека, сила против силы, воля против воли. Приклады, штыки, просто кулаки… И ноги скользят по окровавленной земле, и глаза плохо видят в дыму…

Батарея Петровского продолжала стрелять, перенеся огонь туда, откуда на помощь своим спешили красные мундиры. И тут слева загремели пушки и бомбы начали падать в расположении резервных частей! Откуда? Когда? Ведь там части под командованием Кирьякова! Но не было там сражения, не было! Синие фигуры французов возникли на высоком утёсе, они всё появлялись и появлялись, как черти из табакерки, они уже вытащили на вершину горы пушки и сверху, с очень удобной позиции начали стрелять по совершенно не ожидавшим такого удара русским.

А ведь можно было этой катастрофы избежать, если бы…

Ах, эти «если бы»! Как многое в нашей жизни зависит от каких-то вещей, которые кажутся поначалу случайными, но потом за ними обнаруживается жестокая закономерность, которая набрасывает на тебя петлю…

Если бы у Кирьякова не болела с утра голова после вчерашнего неумеренного возлияния, если бы он не решил поправиться, если бы он не вверялся бы так безоговорочно мнению главнокомандующего о безопасности направления, если бы просто осмотрел территорию, где ему предстояло действовать, если бы вместо нескольких казаков послал бы на утёс хоть сотню стрелков, если б хотя бы пару орудий велел подтащить на верхнюю, господствующую над местностью позицию…

Но все «если» разбивались тем, что Кирьяков уже несколько дней был пьян. Впрочем, он и в трезвом-то состоянии не додумался бы до таких самых простых вещей! Самая великая глупость, которую допустил этот слабый, безвольный человек, – это то, что он не удосужился проверить возможность штурма горы французами. Да, в устье Альмы, особенно по левому берегу, были очень высокие берега. Но люди, жившие здесь, уже давно нашли способ подниматься наверх по в общем-то неширокой, но достаточно утоптанной тропе. Достаточно было десятка солдат с лопатами, чтобы за несколько часов сделать здесь подъём невозможным. Но и этого Кирьяков не сделал, считая, что битва пройдёт мимо него. Зато добрые турецкие жители из соседней деревни охотно показали экзотическим зуавам в зелёных чалмах или красных фесках со своими ятаганами и эту тропу, и способ, каким они поднимали здесь на верёвках тяжести. И когда на верхушку стали вылезать и стрелять десятки зуавов, то горстке казаков ничего не осталось, как отступить по склону под прикрытие своих батарей и пехоты.

И тут же поданный с макушки сигнал привёл в действие всю корабельную артиллерию: восемь пароходных бортов громыхнули залпом большой мощности, и бомбы понеслись на те же батареи и на ту же пехоту Кирьякова. Под удар попал Минский полк, поставленный, как нарочно, в пределе досягаемости морских орудий. Полк был размётан за несколько минут. А тем временем на гору поднимались всё новые и новые солдаты в синих мундирах, которые тащили за собой пушки, сразу же устанавливали их и открывали прицельный огонь – картечью и ядрами, и бомбами… Они стреляли по колоннам русских солдат, которые в полном порядке, в строю, по приказу Кирьякова с болью в сердце покидали позиции, которые они занимали, и шли в тыл… Солдаты падали один за другим, но строй тут же выравнивался, и колонны ровным шагом уходили всё дальше и дальше…

Семь часов длилось сражение на Альме. Семь часов лейтенант Титов хрипел команды, несколько раз вступал в рукопашную, один раз оказался во главе контратаки… Был момент, когда он вскочил на чьего-то брошенного коня и метался на нём по позиции батарей, чтобы быстрее реагировать на изменяющуюся обстановку.

Он не знал, что в этот момент генерал Боске, наблюдавший за полем боя в подзорную трубу, заметил