его, чёртом носившегося среди разрывов и воодушевлявшего пушкарей. Генерал обернулся к рядом стоявшему офицеру и воскликнул:

– Храбрый офицер! Если бы я находился сейчас возле него, я бы его расцеловал!

После этого он окликнул ближайшего стрелка:

– Эй, как тебя? Попробуй-ка ссадить этого русского. Вон там, за батареей, на коне.

Стрелок тут же приладился к своему штуцеру. Он очень хотел выполнить пожелание своего генерала, но, выстрелив несколько раз, не попал…

Уже после сражения герцог Кембриджский, видевший собственными глазами, как захлебнулась возле села Бурлюк атака первой бригады лёгкой дивизии, вспомнил минуты буквального расстрела бригады русскими орудиями в том самом винограднике, который англичане пытались захватить, и сказал:

– Если нам суждено одержать ещё одну такую победу в Крыму, то мы останемся с двумя победами, но без войска.

Был и другой, момент, когда ясно стало, что правый фланг уже разгромлен, и войска беспорядочно начали отступать. Владимирский полк, бившийся в самом центре, в каком-то едином порыве вдруг бросился в отчаянную, бесшабашную, смертельную атаку, какую никто в мире не сможет объяснить и которая не может начаться по чьему бы то ни было приказу. И англичане испугались этого броска, дрогнули, а владимирцы всё теснили их и теснили к мосту. Казалось, – ещё немного усилий и «английцы» побегут за речку, за мост и останется их только гнать и гнать! Но вот именно в этот самый момент, когда могла решиться вся битва, что-то или кто-то владимирцев остановил. Видно было даже, как солдаты недоумённо оглядывались, как бы ища источник приказа, и нехотя отступали назад, пока англичане убегали за речкой к своим основным силам…

…События эти мелькали, и казалось, что не фиксируются в памяти. Во всяком случае, когда поступил приказ отступить, и они с Петровским едва ли не со слезами шли с артиллеристами за своими верными пушками, Титов пытался восстановить хотя бы один эпизод минувшего дня, у него ничего не получилось. Это всё пришло потом, когда память стала показывать все события в мельчайших подробностях…

К вечеру того сентябрьского дня произошел ещё один случай. В кустах у дороги что-то зашевелилось, раздались непонятные звуки. Пушкари осторожно подошли. На земле лежал полный, краснолицый пожилой человек с признаками российского мундира – иначе о виде мундира сказать было нельзя, настолько он был изорван и вымазан в грязи. Человек приподнял голову, посмотрел на солдат мутными глазами, спросил:

– Число сегодня какое?

Титов до этого мельком видел Кирьякова, но его действительно было трудно узнать. Услышав, что сегодня восьмое сентября, Кирьяков задал второй деловой вопрос:

– Что-нибудь этакое… Имеется? Очень надо.

Когда узнал, что ничего нет, даже воды, Кирьяков долго раскачивался, сидя на земле, и повторял одно и то же:

– Лошадь подо мной убили… Подо мной убили лошадь…

Потом его увезли вызванные офицеры. Один из них на вопрос Петровского стал говорить что-то о том, как идёт отступление. Куда? А пока в сторону Севастополя. Кто распорядился? Меншиков? Да вряд ли. От Главнокомандующего никаких распоряжений по поводу возможного отступления не было – он был абсолютно уверен в победе. А сейчас его давно уже никто не видел. Говорят, что даже фургон со всеми бумагами командующего достался англичанам…

Было непонятно, почему противник не преследует русских, почему остановился там же, на Альме? Только много-много лет спустя стало ясно: англичане с французами единодушно решили, что они столкнулись лишь с авангардом русской армии.

До начала операции и ещё долгое время спустя расхожим мнением у союзников было – считать число русских войск, находящихся в Крыму, приближающимся к миллиону, именно поэтому те полки и артиллерия, которые встретили противника, и воспринимались ими как малая часть армии.

Если бы они знали, что в сражении участвовали почти все силы русских, что Севастополь практически оголён! Впрочем, возможно, что они догадывались об этом, но всё же не продолжили движение. Почему? Ведь русские потеряли в основном из-за меткого огня штуцеров пять генералов, двадцать три штаб-офицера, сто семьдесят обер-офицеров и пять с половиной тысяч человек – это убитые, раненые и контуженые. Но сталкиваться с якобы существовавшими главными силами русских союзники всё же не были готовы. Хотя бы потому, что сами потеряли около пяти тысяч человек…

Вот поэтому брели по дороге Петровский, Титов и их артиллеристы. Шли солдаты разбитых полков, понуро ехали верховые… Безо всякого приказа, в полном беспорядке вся эта масса людей двигалась в одном направлении – в Севастополь, в Севастополь!

…А тем временем от Севастополя, безжалостно погоняя лошадей, скакали два всадника. С полудня, услышав отдалённые отзвуки канонады, они немедленно собрались в путь, туда, где шла битва и где они рассчитывали получить приказы о дальнейших действиях. Несмотря на свой «не конный» род занятий, оба верховых были отличными наездниками, и вёрсты послушно ложились под копыта коней, приближая их к цели.

В пути и Владимир Алексеевич, и Эдуард Иванович почти не разговаривали, только топот копыт да ёканье конских селезёнок сопровождали их всю дорогу.

Ближе к вечеру, уже на подходе к речке Каче, на дороге стали попадаться усталые солдаты и офицеры, многие из которых были в перевязках. Остановились возле запылённого штабс-капитана, настолько запылённого, что зелёный мундир его казался серым. На вопрос как обстоят дела, он хмуро посмотрел на плащи всадников, под которыми не было видно знаков различия, и ответил вопросом на вопрос:

– А вы – кто?

– Вице-адмирал Корнилов и подполковник Тотлебен!

– Штабс-капитан Одинцов. Отступаем. Да, да, отступаем, ввиду превосходства противника.

– Где Главнокомандующий?

– Ещё час назад был на командном пункте. Там, на нашем берегу Альмы, гора есть, он с неё за битвой в телескоп наблюдал. А сейчас… Не отдав никакого приказа, отступил ввиду угрозы захвата горы. Думаю, что он уже где-то недалеко, на дороге.

Одинцов оказался прав. Уже четверть часа спустя они встретили Меншикова со свитой. Дельного разговора не получилось: Меншиков был в потрясённом состоянии и смог лишь поручить Корнилову принять меры к обороне города (как будто не об этом Корнилов устно и письменно неоднократно просил командующего, но так и не получил ни ответа, ни помощи). По поводу кораблей Меншиков высказался неопределённо: возможно, их придётся затопить, чтобы воспрепятствовать проходу неприятеля в бухту. Тотлебену, уже назначенному ответственным за все инженерно-строительные работы в Севастополе, Меншиков поручил оборудовать позиции на Инкерманских высотах, поскольку союзники непременно будут атаковать город с севера и необходимо создать для них угрозу флангового удара. Это, как выяснилось позже, тоже было проявлением полной неспособности Меншикова предвидеть развитие событий… Впрочем, понимая состояние Главнокомандующего, Корнилов и Тотлебен