него на воротнике и под кожей. — Решил посмотреть, как ты держишь удар.

Я повернула к нему голову. И на секунду даже удивилась, насколько чужим может стать лицо, которое ты целовала, знала наизусть, касалась в темноте, не открывая глаз. Ничего не осталось. Ноль. Ни тепла, ни жалости, ни тоски. Только чистое, почти научное отвращение.

— Убедился?

— Ты сама все усложнила, — пожал плечами он. — Можно было по-хорошему.

— Ты изменил мне.

— И что? — Он даже бровью не повел. — Измены браки не убивают, Полин. Браки убивает гордыня. Твоя, например.

Я усмехнулась. Неожиданно легко. Наверное, когда человек падает достаточно низко, некоторые формулировки уже не причиняют вреда. Они просто смешны.

— Нет, Женя. Браки убивает гниль. Она у тебя давно внутри была. Просто я поздно учуяла запах.

Он посмотрел на меня так, будто на секунду захотел ударить. Не рукой. Словом. Посильнее.

— Ты до сих пор думаешь, что я разрушил тебе жизнь?

— А ты до сих пор думаешь, что я буду по тебе страдать? — Я скрестила руки на груди. — Не льсти себе.

Он шагнул ближе. Настолько, что я увидела в его зрачках раздражение. Не вину. Не сожаление. Именно раздражение. Мол, ну почему ты все еще не легла и не сдохла красиво, чтобы мне не пришлось додавливать.

— Ты могла бы остаться в деле, — произнес он тише. — Я предлагал. Управляющей. В знакомом тебе месте. При нормальных деньгах. Но ты же у нас гордая. Вцепилась в этот суд, в документы, в обиды. Зачем? Чтобы в итоге стоять тут и смотреть, как сносят все, что ты строила?

Я вдохнула холодный воздух и ощутила, как внутри что-то шевельнулось. Не слабость. Не жалость к себе. Злость. Живая. Острая. Значит, еще не все во мне умерло.

— Это ты сейчас пытаешься меня купить задним числом? — спросила я. — Или унизить? Я не очень понимаю, в какой роли ты тут сегодня.

— В роли человека, который знает, как устроен мир. — Он слегка наклонился ко мне. — И который пытается тебе объяснить: одна ты не вывезешь. У тебя ни денег, ни поддержки, ни ресурса. Ни детей, кстати. Ни будущего. Ты слишком долго строила из себя сильную женщину. А теперь посмотри, куда это тебя привело.

Это было бы больно, если бы не звучало настолько отрепетированно. Я почти увидела, как он репетировал эти фразы, пока ехал сюда. И вдруг совершенно ясно поняла: он не победитель. Он просто трус, который боится, что я все-таки встану.

— Что тебе нужно, Женя? — спросила я уже без злости, почти спокойно. — Прямо. Без этих речей.

Он выдержал паузу. Умел. Всегда знал, когда надо немного помолчать, чтобы придать словам вес.

— Вернись.

Я моргнула. Просто от удивления.

— Куда?

— Ко мне. Домой. В мою жизнь. Прекрати ломать комедию, Полин. Ты мне нужна.

— А как же твоя беременная любовница? — спросила я. — Или у вас теперь семейный подряд? Одна рожает, другая борщи варит?

Его лицо на секунду закаменело.

— Не перегибай.

— Это я перегибаю? — Я засмеялась, и смех прозвучал резко, пусто. — Ты приволок сюда свою новую жизнь и говоришь мне вернуться? После суда? После того, как отжал мое кафе? После того, как выставил меня дурой, бесплодной, неудобной и просроченной? Серьезно?

— Вот это твое вечное драматизирование…

— Уезжай, Женя.

— Подумай лучше, — отрезал он. — Второго предложения не будет.

— А мне и первое не нужно.

Он отступил на шаг, смерил меня долгим взглядом и кивнул так, будто что-то окончательно для себя решил.

— Хорошо. Тогда не мешай мне хотя бы работать с этим помещением. И не вздумай лезть к моим юристам, Полина. Тебя сожрут и не заметят.

— Я уже заметила, — ответила я. — Ты ошибся только в одном. Это не твои юристы. Это твой уровень. Мелкий, подлый, дешевый.

Он усмехнулся. Но глаза потемнели.

— Ты приползешь. Вопрос времени.

— Лучше сдохну.

— Посмотрим.

Он ушел, а я еще какое-то время стояла, глядя на упавшую вывеску, на рабочих, на фасад, на окна, за которыми когда-то было тепло, пахло ванилью, маслом, тестом и моей глупой верой в то, что если очень стараться, то можно построить что-то настоящее и сохранить. Оказалось — нет. Можно только потерять.

Я села в машину, положила руки на руль и позволила себе одну минуту. Ровно шестьдесят секунд. Не плакать. Не истерить. Просто дышать и смотреть вперед. А потом завела двигатель, вытерла лицо тыльной стороной ладони, хотя слез так и не было, и поехала на заказ.

У меня не осталось ни дома, ни бизнеса, ни мужа, ни права на слабость. Но у меня были коробки с десертами на заднем сиденье, старый миксер в багажнике и маленький адрес в телефоне, ведущий в чужой богатый дом, где мне должны были заплатить за детский праздник.

И я почему-то не знала, что именно там моя жизнь врежется в новую стену — такую, после которой назад уже не вернешься.

--

Глава 2

Мирон

Когда у тебя дети, слово «контроль» перестает быть привычкой и становится способом выживания. Особенно если этих детей ты поднимал не с женой, не в теплом браке и не под хор счастливых родственников, а один, среди врачей, нянек, срывов, температур, аллергий, приступов, бессонницы и постоянного страха, что стоит тебе отвернуться — и что-то случится. Я научился делить день не на часы, а на риски. Что может пойти не так. Что я обязан предусмотреть. Кого нужно предупредить. Кому напомнить. Что проверить лично, потому что иначе потом разгребать мне же.

День рождения девочек был из тех событий, которые я терпел исключительно ради них. Я ненавижу шумные сборища, аниматоров в ярких тряпках, сладкую приторную радость, от которой у меня сводит челюсть, и родителей, которые делают вид, что обожают детские праздники, хотя на самом деле мечтают только о том, чтобы это поскорее закончилось. Но Лика и Ника ждали. Они отсчитывали дни. Они проснулись в пять утра, чтобы прибежать ко мне в кровать, залезть по очереди на грудь и торжественно объявить: «Папа, мы уже выросли». Так что выбора у меня не было.

Я приехал домой раньше, чем собирался. Еще на подъезде заметил, что у ворот стоит какая-то старенькая машина с облупившимся логотипом на боку. Значит, десерты привезли. Я мысленно отметил, что нужно поговорить с агентством: я договаривался о другом подрядчике. Не люблю, когда мне меняют условия без предупреждения. Особенно в доме. Особенно когда речь идет о детях.

Во дворе уже мельтешили люди. Декораторы тянули гирлянды, кто-то