Ему полезно, а мне, не умеющей ни читать, ни писать вдвойне! Выручало то, что в своем мире я уже проходило науку складывания букв в слова, и здесь алфавит, хоть и состоял из других загогулин, постепенно поддавался пониманию. А арифметика была настолько примитивной, что едва оторвалась от счета с применением палочек и камушков.

Гномам не нужны были глубокие знания, но каждый из них по окончанию обучения должен был уметь читать на гномьем языке, знать письменность и азбуку на уровне первого класса в нашем мире человеческого языка, писать по-гномьи, создавать карты и уметь считать найденные богатства. Казалось бы, не так уж и много, но мы с Бернао были по уши в знаниях. Тем более мой наставник так и продолжал мне давать несколько аглео уроков древнего языка. Ионна этому почему-то невероятно сильно радовалась, всячески поощряя наши занятия и даже угощая братца чаем, когда мы засиживались над свитками.

В ходе бесед стало понятно не только отношение гронгов к своим женщинам, но и к окружающему миру. Они к нему относились также как к особям слабого пола, отринувшим свое предназначение. Остальной мир для них был чем-то далеким и неинтересным. Бернао прятал глубоко в гарэлье свое желание исследовать просторы Дамба, избегал разговоров о людях и эльфах и уверял, что совершенно не ориентируется по карте. А когда я попросила принести ее, чтобы рассмотреть границы нашего государства, посмотрел на меня, будто моей душой овладела тьма. Солидные гномы были против контактов со всеми, живущими на поверхности, ограничивали молодежь в познании, но при этом не стремились кого-то удерживать насильно. Жесткость им казалось тщетной и даже лишней в подземном мире. Скорее всего, они были правы, но молодые гномы исподтишка подозревали стариков в закостенелости и даже – о Духи! – в трусости. Конечно, об этом в широком кругу не распространялись. Бернао как-то обмолвился, что хотел бы служить в действующей армии, но старший брат не желал об этом слышать. Оказалось, в армию шли наименее даровитые гномы, которые только и умели, что держать в руках оружие, выкованное другими.

За настоящими делами я порой забывала о развлечениях, но о них напоминали мелкие шалопаи, прося меня периодически нарисовать что-нибудь эдакое. В итоге большая часть стен уже через оноре была разукрашена шаржами и даже картинами. Одна из них особо понравилась старшему брату Ионны, который всё также навещал раз в пять аглессио сестру и посматривал при этом на стены. Расположенную в центре наскальной композиции группу можно было бы с полным правом назвать живописной и изучать по ней историю гномьего быта. Младшие братья творческого полета не оценили. Зато старший долго поощрительно хвалил мои художества:

- Наконец, делом занялась. Конечно, стеномарательство в любом случае не то, чего от тебя все ждут, но уж лучше историю воплощай, чем над почтенными гномами шутить.

На замечание я не обиделась, но выводы сделала. Следующим на стене я нарисовала Антонио. Именно так звали старшего брата Ионны. Подрисовала ему женский костюмчик для БДСМ и хлыст, обвязала одну ногу кандалами и вольно приковала к спинке металлической кровати. Тем самым произвела настоящий фурор. Вдохновился даже герой карикатуры, забыв поругать свой портрет. Оказалось, что в этом мире до сих пор не придумали кованые кровати. И меня внеурочно вызвали к Голове, изложить свое видение металлических лежаков.

Я выслушала просьбу и, как китайский болванчик покивав головой, выдвинула встречное требование обеспечить меня холстами, кистями и красками. Сослалась на то, что изобразить в подробностях конструкции без названных компонентов не сумею. Причине вняли и позвали Ионну, наказав ей сводить меня на поверхность на рынок для совершения необходимых покупок. А я к ней буду прилагаться для контроля. Вот так вот и поменялись наши роли. Ближайший рынок находился в человеческом селении в трех аглессио (днях) от входа в гномье подземелье.

Наставница закручинилась перспективе покинуть безопасные пещеры, да делать нечего. Пошла собираться в дорогу дальнюю. Сборы у нее вышли примечательные. Вместо вещей она прихватила с собой кучу инструментов, заготовок и металлических слитков, рассовала по карманам котомки полудрагоценные камни. Драгоценные в пряжки она тоже вставляла, но выносить их за пределы мастерской поостереглась. В момент, когда она готова была выдвигаться, я встала в позу. Я все понимаю, сначала у меня была депрессия, затем обучение и творческое вдохновение, затянувшиеся на тройку онорео (месяцев), пока не закончились стены туннеля, но сейчас-то мы идем к людям!

- Я что должна в этом платье на поверхность выходить? – Поинтересовалась я, нарочито небрежно перебирая короткими пальчиками складочки подола своего детского одеяния.

- А что тебе не нравится? – Удивилась Ионна, редко сталкивающаяся с моим открытым сопротивлением.

- Во-первых, оно детское, во-вторых, неужели у порядочной гномки не должно быть хотя бы одно сменное платье? Единственная альтернатива – рабочая роба! В-третьих, оно выше колен, а у меня короткие ноги. В-четвертых, а вдруг там холодно?

- Хватит! – Оборвала меня гномка, хотя я и так уже высказалась. – Что тебе нужно?

- Штаны, рубаха, куртка. В двух экземплярах, - в том, что у них нет нижнего белья, я уже успела убедиться. Попу прикрывала матерчатая конструкция, напоминающая набедренную повязку Тарзана. Грудь вообще находилась в свободном плавании, не сдерживаемая никакими ухищрениями портных. Хуже всего было, когда наступали женские дни. В первый раз я долго ходила вокруг да около, выпрашивая у гномки старую материю. Еще дольше искала возможности для стирки без посторонних глаз, а потом привыкла.

- Срамота это девке штаны носить! – Возмутилась Ионна в ответ на мою скромную просьбу.

- А я не обычная девка, я художник, нижний социальный класс, на меня и внимания никто не обратит.

- Ты моя ученица, и меня будут судить по тебе.

- О тебе даже у твоей родни невысокое мнение.

Я проворно увернулась от подзатыльника. Практика дает о себе знать, Шустрость - теперь мое второе имя.

Недолгая дискуссия закончилась ничьей: мне позволили сменить платье, но не дозволили носить штаны. Ионна куда-то сходила и вернулась с двумя сарафанами в пол. Порадовало, что без кокошников. Сарафаны ничем не напоминали русские народные, да и на одежду рабочей крестьянки не походили. Скорее это был неудачный симбиоз мешка с рукавами и угнетенности портного, вылившейся в режущую глаз серо-коричневую гамму. К этому безобразию прилагалась куртка из какого-то лысого животного, назвать ее кожаной у меня язык бы не повернулся, и кирзовые сапоги. В общем если я думала, что изуродовать меня