но сейчас он удерживает Рау, который рвётся ко мне. Ватажники? Нет, они не станут соваться в это дело, да и на улице они. Эрдан? Сидит, слушает, весь напряжён, но молчит, не знает, вмешаться или нет…

Хорк!

Мысль вспыхнула и погасла, потому что толку-то: вышел старик куда-то. Наверное, с Волками разговаривает.

— Ты мне зубы не заговаривай, мастер, — помрачнел высокий.

— Вот именно, — я развёл руками, — я чайный мастер, приняли вы меня, видать, за кого-то. Хотите чаю — налью, не хотите — дверь вон там. Да и вообще, не во мне этот ваш сдвоенный стук?

Ищейки оскалились.

Про дверь я зря, однако, сказал.

Бородатый чуть склонил голову набок, будто оценивая мою дерзость, и я понял, что её он приписал ко всему остальному, мол, мальчишка нервничает, огрызается, значит, есть чего скрывать.

— А может, мы тебя как раз к двери и проводим, — тихо сказал он. — Прогуляемся. Поговорим где потише.

— Как только закрою лавку, а будет это ближе к ночи, прогуляемся, но пока, если чай вам не нужен, не отвлекайте меня от работы.

Голос всё-таки дрогнул на последнем слове — самую малость, — но эти двое уловили это, и бородатый сделал новый шаг, стремясь зайти за стойку.

И вот тут в дальнем конце зала грохнула дверь. Не по-настоящему грохнуло — просто кто-то с силой, от всей души, захлопнул за собой дверь в злости, так что поток воздуха прошёл по всему залу.

— Я-то думаю, чего это мои кости заныли, да Родник заволновался, — раздался голос, хриплый, противный, злой, — а тут вот оно что! Академовские выродки!

Оба мужика, да и Эрдан, обернулись разом, как по команде.

— Да чтоб ваши потроха выжрали духовные звери! — рявкнул Хорк, глухо отбивая каблуками сапог по полу. — Нигде от вас, Ищеек, спасу нет — ни в городе, ни на тракте, ни в паршивой чайной, где старому человеку налили чашку да дали спокойно посидеть с приятелем!

Хорк пёр через весь зал, размахивая руками, и на лице у него было написано, что он зол, да так зол, что готов спустить своего седого рау на любого, кто слово поперёк вставит. Зверя его, правда, здесь не было, но он сам бы сейчас за зверя сошёл, брызжа слюной.

Я и сам замер, как Ищейки, чувствуя, что Хорк ни черта не шутит.

— Друг, — раздался голос Эрдана, когда из своей комнаты выглянула Лира, — успокойся. Не надо тут шуметь.

А я мотнул головой, чтобы девочка не высовывалась, и она скрылась у себя, мазнув взглядом по Ищейкам.

— Успокоиться⁈ Я им что — дичь редкая⁈ — не думал замолкать Хорк, тыча пальцем то в одного, то в другого. — Каждый раз одно и то же, заявятся, вынюхивают что-то — «фон не такой, странный он, сдвоенный»! Да сдвоенный он, тупорогие вы олухи! Потому что я здесь! Я, легализованный, прошедший третью стадию Связки, здесь! И если вы не уберётесь немедленно, потом не жалуйтесь, что я вам глотки вырвал!

Он остановился в шаге от них, тяжело дыша, и сунул руку за пазуху, выдернул на шнурке что-то тёмное, металлическое, с выбитым знаком, и потряс перед носом у высокого.

— Вот, осёл! Печать вашей грёбаной Академии, номер, всё как положено, хочешь — перепиши, хочешь — беги в свою контору да сверяй!

Я стоял за стойкой ни жив ни мёртв и старался не выдать лицом решительно ничего — ни того, как отпустило, ни надежды, ни ужаса, который только-только начал уходить, — потому что Хорк, старый битый лис, делал сейчас единственно верную вещь, которая до меня самого дошла не сразу.

Он не отрицал моё сдвоенное биение Родника.

Он его забирал себе — присваивал, накрывал собой, своим собственным, более мощным биением, — перекрывал, как свет факела перекрывает свет свечи, чтоб со стороны не разобрать, горит ли она ещё.

Высокий наконец отмер от такого напора, и лицо у него сделалось кислое, брезгливое, как у человека, наступившего в мягкое и тёплое дерьмо босой ногой.

— Хорк, — произнёс он, скривившись. — Знаем мы тебя. Наслышаны.

— Так вы, щенки, замена подохшему в канаве Ищейке Хайнклу! — фыркнул старик.

— Ты говори, да не заговаривайся, старик, — процедил высокий и сделал шаг ближе к Хорку. — Я ведь могу и не заметить твоей печати.

— Что, моча в голову ударила, молокосос? — словно хищная птица оскалился Хорк. — А силёнок-то хватит?

В этот момент я, да и все, наверное, кто был восходящим в чайной, ощутили, как от старого ватажника, словно волна по воде, рванул поток Дыхания.

Он отправил зов по Связке своему зверю. Все это поняли.

Высокий побледнел и сглотнул, сделав шаг назад, Эрдан нахмурился, а из кухни донёсся крик Марвина:

— Хорк! Старый ты идиот! Поломаешь мне чайную, и я из тебя потом всё дерьмо выбью!

Спокойным остался только бородатый Ищейка, он переводил глаза с Хорка на меня и обратно, и по нему я видел, что не купился он до конца, что сомневается он: фон-то, мол, от старика идёт, верно, да только есть в этом фоне и другая нота, чужая, и эта нота ему свербит.

— В третий раз за полгода меня дёргают, а я ведь никого не трогаю, чай пью — так нет, приспичило припереться, встать над душой, отдохнуть человеку не дать, — прошипел Связный. — Один раз скажу: пшли вон!

Высокий приоткрыл было рот.

И тут, будто что-то решив наконец, из-за стойки поднялся Эрдан и шагнул к разъярённому другу ленивой домашней походкой, будто и не чуя, каким железом сгустился воздух в зале.

— Да оставьте вы старого ворчуна, — сказал он мягко, с той усталой докторской усмешкой, какой лекари унимают буйных. — Я с ним третий год чаи гоняю. — Он повёл плечом. — А мальчишка чай заваривает хороший, взяли бы по чашке да шли себе. Не надо на моих глазах тут устраивать сцены.

Ищейки переглянулись, но в этот раз как-то устало.

— Ладно, — вполголоса обронил высокий, но я расслышал. — Давай свой чай, мастер, зря, что ли, тащились по пыли?

Он ещё раз глянул на меня уже без прежнего интереса — и в этом взгляде я прочёл окончательное решение: мальчишка при старом Связном, оттого и рябь, ничего примечательного; бородатый постоял ещё секунду,