камня-светляка, водил пальцем по ровным строчкам, и передо мной понемногу проявлялся образ женщины, которую я никогда не видел и уже не увижу.

Она экспериментировала. Не просто записывала готовые рецепты — она искала пути, закономерности и связи. Пробовала соединить несоединимое, сочетала травы разных рангов, разных элементов, и половина этих попыток заканчивалась провалом. Такие рецепты она зачёркивала — яростно, в несколько линий, иногда так, что перо рвало бумагу. Рядом бывали короткие пометки: «горчит», «замёрзло», «пусто», а один раз — «дрянь, выбросить».

Но потом, через страницу-другую, там, где выхода вроде и не было, вдруг находилось решение. Она добавляла траву-мост по типу Золотой лозы, убирала лишнее или меняла порядок заваривания, и рецепт получался.

Пока читал это по ночам, начинал понимать Лиру, которая с неплохим таким рвением изучила эту тетрадь до меня. Смотреть, как человек раз за разом бьётся головой о стену, ошибается, зачёркивает, начинает заново — и всё-таки находит выход там, где его быть не должно, — это захватывало почище любой байки у костра.

И чем дальше я читал, тем яснее видел одну вещь, в которой поначалу боялся себе признаться.

Жена Марвина владела моей техникой заварки.

Не совсем моей, конечно — Кодекса у неё точно не было, тут я мог не переживать. Но вливание энергии в чай точно было. Об этом кричали десятки мелких пометок, разбросанных по страницам: «влить тепло на третьем проливе», «держать поток ровно, иначе горчит», и прочие.

Писала это она для себя, причём коротко и обрывками, — но я, понимающий, как это работает, читал между строк без труда. Она вливала внутреннюю энергию прямо в чай. Скрепляла ею элементы разных рангов там, где обычной связки не хватало. Ровно то, к чему мы с Марвином только-только подобрались тем вечером на кухне.

А Марвин, выходит, ничего этого не знал.

Он сам говорил, что по молодости считал чай жены баловством. А она и не рассказывала. Варила свои сборы для себя да для узкого круга, а те, зная, что она жена главы Гильдии, думали, само собой, что чаи ей помогает готовить муж. И никому в голову не приходило, что за всем этим стоит она сама — её талант, её колодец, про который тогда, при ней, вообще, похоже, никто и не знал.

Эта женщина хранила свой маленький мир в себе, куда не пускала даже мужа.

Часто я закрывал тетрадь под утро, тёр красные от бессонницы глаза и думал: посиди мы с ней за одним столом — проговорили бы, наверное, до рассвета. Как когда-то спорили мы с моей женой, в прошлой жизни, о проливах и температуре воды, пока за окном не начинало сереть.

Но самое ценное в те дни дали мне всё-таки не тетрадь и не Нагия. А Марвин.

Каждый вечер, когда «Волки» заканчивали сортировать за домом свою добычу и отсыпали мне то, что годилось для чая, — по уговору — я выкладывал всё это добро на кухонный стол, и начиналась наука.

Старик оказался кладезем знаний, которые я перенимал с огромной охотой. Он брал пучок какой-нибудь травы, мял его, нюхал, разглядывал на просвет у камня-светляка и выносил приговор.

— Вот это, — тряс он передо мной Золотой лозой, — сушить только в тени. На сквозняке, чтоб воздух ходил, но никак не на солнце. Понял? В тени.

— А если некогда раскладывать? — спрашивал я, потому что времени и правда вечно было в обрез.

— Тогда и не берись, — отрезал он. — Загубишь добро — и всё зря. Тут либо делай как надо, либо не делай.

Он откладывал лозу в сторону и брал другой пучок.

— А эту, — он совал мне под нос что-то остро пахнущее, — можно пробовать ферментировать. Тем способом, что ты мне давеча показывал, как с цедрой. Помять, чтоб сок пошёл, да в горшочек у очага, стенки водой смочить.

Была трава, с которой он и вовсе не давал мне химичить.

— А вот с этим никакой ферментации. И сушить нельзя. Это, как Лист Жизни, надо свежим держать, в холодной воде.

Я слушал, запоминал, повторял. Ферментировал, сушил, замачивал. Каналы к вечеру ныли от бесконечного вливания энергии в бурдюки и от Циркуляции, Родник почти всё время держался у самого дна, спина не разгибалась, а я всё сидел с ним за столом, мял, сушил, замачивал, нюхал — потому что завтра травы снова не хватит, а без хорошей обработки и та, что есть, наполовину пропадёт зря.

Изредка мы с Марвином выторговывали у «Волков» травы второго ранга — за монеты да за чай. Но иначе никак: без сырья второго ранга я не мог двигаться дальше в ремесле, а без движения вперёд нечего было и мечтать подобраться к десяти высоким камням.

Изматывало всё это неимоверно. Но главное, что работало, и лавка стала приносить доход.

Одна прошлая партия Нагии дала почти пятую часть долга — сорок пять средних камней, немыслимые для прежнего Тинга деньги. Вот только уходили они так же шустро, как приходили.

Часть ушла на посуду. Савелия заходила пару раз, одобрительно кивала и покупала чай, и я, пользуясь случаем, докупал у неё через посыльного пиалы, чайники, блюдца — старой на растущий поток гостей уже не хватало; били её, к слову, тоже исправно. Особенно ватажники…

Часть денег ушла на мебель. Трёх столов и шести стульев, что стояли в лавке поначалу, стало мало. Марвин договорился с плотником, теперь в зале стояло пять столов и полтора десятка стульев. Сам старик, оглядев это дело, буркнул, что «наконец-то на чайную похоже, а не на сарай, где случайно чай наливают».

А ещё часть денег мы потратили на Минка. И вот это была даже не трата, а необходимость, потому что от неё зависела его жизнь.

Мы с ним пошли в город, к тому же Хорку — который, к слову, теперь захаживал ко мне пить чай сам, — и накупили снаряжения для Леса. Крепкий кинжал взамен его старого ножа, которым только хлеб резать. Набор ножей поменьше — для срезки трав. Щипцы, чтобы брать колючие и ядовитые растения. Специальные ухватки. Прочную сумку с отделениями, чтобы травы не мялись и не путались.

С этим всем Минк мог собирать куда качественнее — не рвать, а срезать, не сминать, а бережно укладывать. А качество сбора — это качество чая. Ну и его безопасность, само собой: с хорошим кинжалом от мелкого зверя отбиться