Что-то во мне взбеленилось. То ли я просто вымотался за последние дни, то ли слова Мирей «подумай о сестре» все еще жгли изнутри, то ли просто осточертело, что все вокруг думают, будто со слабым мальчишкой можно вести себя по-скотски.

— Крупный заказ — да, — произнес я холодно. — Но не пять десятков бурдюков, которые физически неоткуда взять. Я сделаю столько, сколько успею. Ровно столько. У нас с вами договор на условиях, госпожа Нагия, а не рабство.

Прозвучало это резко, и глава обоза дернулась как от удара кнутом. Самую малость, но я заметил. Она напряглась, непроизвольно выпрямила спину, приподняла подбородок, а между бровей залегла складка, и по лицу пробежала тень. Но не гнева даже, а чего-то такого, что она явно не хотела показывать мне.

Нагия поморщилась, отвела взгляд к карте, помолчала. А я слегка струхнул, понял, что сам того не желая, ткнул ее в какую-то незажившую до сих пор рану.

Что там у неё было в прошлом, я не знал и, честно говоря, не хотел знать. Но что-то точно было.

— Рабство, значит, — глухо обронила она наконец, а лицо ее снова стало деловым, только жёстче прежнего. — Ты прав. Пятьдесят пять — это много для одного начинающего чайного алхимика.

— Для чайного мастера, — поправил я, сам не зная зачем. Наверное, из-за усталости.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом хмыкнула — коротко, без веселья.

— Ладно, мастер, — сказала она, и в слове уже не было насмешки. — Тогда так. Не меньше десяти бурдюков Ледяной крепи и не меньше двадцати пяти Освежающего. Это моё последнее слово.

Сто семьдесят пять средних монет… Мне от такой цифры даже как-то не по себе стало. Это ведь целое состояние, с одной стороны. А с другой… тридцать пять бурдюков за неделю. По пять бурдюков в день. Вместе с лавкой, с медитациями, с обработкой трав и экспериментами в поисках лекарств для Лиры.

Тяжело. Настолько тяжело, что можно помереть, ненароком перетрудившись. Но если Минк с Рау будут исправно таскать травы, если с «Волков» стрясти больше обычного, поговорить с Рованом и если я сам буду медитировать все свободное время, восстанавливая резерв…

Я задумался на целую минуту. Нагия меня не отвлекала.

Все это возможно, если работать на износ.

С другой стороны, а есть ли у меня выбор? Нет, его нет.

— Хорошо, — выдохнул я. — Десять и двадцать пять.

— Договорились. Оплату получишь, как только принесешь заказ, — кивнула она, взяла одну дощечку, что-то чиркнула и протянула мне: — Зайдешь в дальнюю палатку и покажешь её бородатому Гилту. Он выдаст тебе бурдюки.

Взяв дощечку, я поклонился и вышел из шатра, а в груди боролись противоречивые чувства. Радость — деньги-то и правда были огромные, что даже закрались мысли, что у меня есть шанс собрать всю сумму к исходу месяца. И тоскливое понимание, что следующая неделя будет одним сплошным производственным адом. Как бы не надорваться и не спалить каналы…

* * *

Дни слились в одну вязкую полосу работы, которую я потом вспоминал урывками — так вспоминаешь тяжёлую горячку, когда всё смазано и толком не разобрать, где кончился один день и начался следующий.

Утро начиналось с медитации. Едва рассветало и приходило слабое Дыхание Рассвета, я садился на циновку прямо в кухне, у ещё тёплого с ночи очага, и пускал энергию по кругу — правый канал, ладонь, левый канал, обратно к Роднику, — гнал её так, пока вокруг не начинало закручиваться внешнее Дыхание, втягиваясь в мою циркуляцию и понемногу пополняя опустевший за прошлый день резерв.

Лира очень вовремя открыла мне глаза. Без Циркуляции я бы уже давно свалился, а так Родник восстанавливался вдвое, а то и втрое быстрее простого отдыха. Сестра говорила, что при должном усердии эта штука ещё и сам резерв со временем расширяет, и это было действительно так. Система фиксировала рост, добавляя по единичке за одну-две медитации.

Марвин, надо сказать, к моим утренним сидениям на циновке привык не сразу.

Первые дни он, шаркая в кухню за своим отваром, натыкался на меня, скрещённого в позе лотоса посреди пола, застывал, кряхтел что-то про «расселся тут, не пройти» и обходил по стеночке. А потом привык. Стал даже двигаться тише, чем обычно, — не то чтобы на цыпочках, старик такого себе не позволил бы из принципа, но всё же.

Днём, когда приходило Дыхание Дня и энергии в мире становилось хоть залейся, я готовил бурдюки. Один за другим, до онемения в пальцах, до тянущей, ноющей боли в каналах. Пропускал энергию сквозь воду, стягивал элементы Холодянки и мяты, держал баланс, следил, чтоб не перегреть и не переморозить, — а холодный сбор, зараза, как оказалось на большом объеме, любит срываться то в одну, то в другую сторону, если даже слегка зазеваешься.

После каждого бурдюка резерв просаживался, и я снова садился медитировать, вытягивая хоть часть обратно. Потом опять к очагу.

А между всем этим — посетители. Возчики, сборщики, ватажники, забредшие с тракта на огонёк. Их я бросить не мог — они и были той репутацией, той молвой, на которую я, кроме Нагии, только и уповал против Мирей. Так что я выходил в зал, заваривал им сбор попроще, брал монету-другую и снова уходил на кухню.

Марвин в эти дни, к моему тихому удивлению, взял на себя половину работы.

Он ворчал, конечно. Ворчал, что стар для беготни с чайниками, что спина не гнётся, что «в мои годы за прилавком не пляшут». Но при этом заваривал простые сборы сам — на одной колодезной воде, без энергии, которой у него отродясь не было, — и делал это, признаю, чисто. Руки-то помнили. Он и посетителям что-то отвечал, и мелочь принимал, и даже — я сам слышал — раза два кому-то втолковывал, какой сбор от чего годится.

— Ты, главное, вари, — буркнул он мне как-то, когда я сунулся было в зал на звук новых голосов. — Тут я и без тебя управлюсь. Не первый день на свете живу.

Во время Дыхания Ночи работать с энергией было нельзя. Поэтому после захода солнца я сидел над тетрадью жены Марвина, и вот это, пожалуй, было единственным, что по-настоящему держало меня на плаву в эти дни.

Тетрадь оказалась целым миром. Я читал её при свете