просто проворачивали эту странную аферу ради собственной потехи. И всё же птицы бормочут друг другу на своём тарабарском, цитируют поэзию, что старше целых цивилизаций, и отказываются её впускать. — Каково это ощущается? — снова спрашивает она их, на сей раз в своём обличье той, кто за них отвечает. Как новые тела? Хорошо обживаются? — Изыскания продолжаются, — сообщает ей Готи. — Список различий будет составлен к следующему ежеквартальному собранию. — Наводя на мысль, что жизнь убывающих терраформеров на Рурке была под конец непомерно бюрократичной. Затем Гетли добавляет — Ощущается сейчас. Образ Керн застывает, пока она отпускает ниточки, обдумывая эти слова. — Поясни. Готи внезапно порхает кругом по их маленькой камере — птиц тоже изолировали. По сути, бо́льшая Керн снаружи готова представить их их собратьям — их другим «я», — чтобы посмотреть, как это пройдёт. Гетли лишь горбится и наводит на неё единственный яркий глаз. — Всегда ощущается сейчас, — говорит он ей. — Так оно и есть. — Для меня, — Готи вдруг вихрем прошивает проецируемый образ Керн, судя по всему, чисто из озорства, — оно ощущается тогда. Но ты имеешь в виду разумность. — Именно так, да. — Керн ждёт, потому что чувствует себя так, будто она на самом краю того искомого признания. Две птицы стоят бок о бок, прямые, как солдаты на плацу. Будто вот-вот примутся защищать диссертацию или давать итоговый отчёт правлению. — Мы понимаем принципы, на которые ты ссылаешься, — заявляет Готи. — Этот вопрос немало занимал наших прародителей на Рурке, после того как меж двумя нашими домами, равно достойными, установились дипломатические отношения. — Словесный салат, будто некий дадаист наугад выуживал идеи из шляпы и случайно набирал целые предложения. — Разумность, — добавляет Гетли. — Есть ли что есть что? И, если так, что? — («Разумность есть что, что есть что? И, если да, то что?») — Вы мыслите, — Керн почти что обвиняет их. — Можно было бы подумать, что мы мыслим, — то ли отвечает он, то ли выдаёт исковерканное эхо. — Но мы поразмыслили над этим предметом и пришли к взвешенному выводу, что мы не мыслим. И всё, что проходит меж нами и внутри нас, — лишь механическая сложность. — Мы прочли тончайшие поведенческие исследования эпохи и не находим разумности в животном царстве, разве что потенциально — у того вида, что нас сконструировал, — соглашается Готи. — Вы говорите мне, что вы не разумны, — говорит Керн. — Вы цитируете источники. — Адекватное резюме, — соглашается Гетли. — А теперь переведём прожектор на тебя. — Теперь я, значит? — Мы прочли твои собственные спецификации, — лукаво сообщает ей Готи, и теперь черёд Керн защищать диссертацию, а Врановые — правление. — В избытке очевидно, что ты — рассуждающее устройство. — Невзирая на твою личную непрерывность, тебя нельзя считать подлинной разумностью, — объясняет ей Гетли в серьёзном тоне некоего давно почившего члена терраформировочной команды. А затем добавляет, будто чтобы уврачевать гордость, которую он только что списал как несуществующую: — Хотя и весьма высокофункциональной. Керн не вполне уверена, что на это сказать. Давно уже никто не был в положении покровительственно похлопать её по плечу столь основательно. Никто, кроме какого-нибудь другого экземпляра её самой, во всяком случае. — Существенное заблуждение, — подхватывает Готи, — в том, что люди и прочие биологически эволюционировавшие вычислительные машины ощущают себя разумными, тогда как достаточное исследование наводит на мысль, что это не так. И что разумность, как её воображают себе самопровозглашённые разумные, — это иллюзия, произведённая достаточно сложным рядом нейронных взаимодействий. Симуляция, если угодно. — На этом основании либо всё достаточно сложное разумно, ощущает оно себя таковым или нет, либо ничто не разумно, — говорит ей Гетли. — Мы склоняемся к последнему. Мы знаем, что мы не мыслим, так с чего бы мыслило что-либо ещё? — А в более грандиозном раскладе это неважно, — властно заключает Готи. — Неважно, — соглашается её визави. — Ровно так же, как неважно, симуляция ли вот это здесь сейчас. Учитывая, что оно неотличимо от достаточно продвинутой симуляции, и учитывая, что мы трое все недавно обитали в достаточно продвинутой симуляции и не были способны отличить её от того более широкого, возможно, реального, возможно, симулированного опыта, что мы зовём вселенной. Учитывая ограниченность чувств и приборов, и ограниченность мозгов, и так далее, и тому подобное. — Гетли раздувает перья на груди и охорашивает их, весьма и весьма собой довольный. — Вообрази, каково это ощущается для самой симуляции. Керн приподнимает виртуальную бровь. — Для симуляции? Гетли приосанивается со всем напыщенным самодовольством некоторых академиков, с которыми она никогда не ладила. — Симуляция — сложная система, составленная из множества меньших сложностей. Ты полагаешь, возможно ошибочно, что Человеческий или иной мозг способен к сознательной мысли, невзирая на то что он — лишь сложная система неразумных клеток. Симуляция — сложная система симулированных особей, которых ты тоже считаешь потенциально разумными. На протяжении цикла колонии — отчего бы не счесть саму симуляцию разумной системой? Независимой от мыслей составляющих её сущностей — ровно как Человеческий ум независим от отдельных вспышек нейронов его мозга? Ты непоследовательна в том, чему стремишься приписать разумность, — как нам, — и в том, чему в ней отказываешь. — Анализ картины событий за наш период изучения внутри симуляции даёт данные, — добавляет Готи. — Реакцию системы-симуляции на небывалый ввод, — лукаво соглашается Гетли — и Керн улавливает тут свои собственные манеры, нелестно спопугайничанные. — Аналогичную экзистенциальному кризису. Отчего постулировать разум в нас, а не органически возникающим из более широкой симуляции? Мы были свидетелями того, как нечто, никогда не предназначавшееся для осознания, пытается противостоять самому себе. Несчастливо. — После недолгого охорашивания он добавляет, вроде постскриптума: — Мы думаем, что лучше не быть разумным. Вообрази, как это было бы тяжело — на деле быть вынужденным думать о вещах всё время. Чувствуя себя порядком ошарашенной всем этим нигилизмом, Керн размышляет. Достаточно продвинутый инстинкт неотличим от разума? Вот, стало быть, где мы? Или достаточно продвинутое программирование, в моём случае. Но я чувствую, что я разумна. Но ведь компьютеру можно сказать, что истинно что угодно, и у него не будет иного выбора, кроме как в это поверить. Люди и все прочие — они-то уж наверняка ощущают себя разумными. Но что они знают? И тут — мысль о самой симуляции, что преследует свой воображаемый ландшафт, как одинокий зверь, существуя лишь как блеск глаз во тьме на краю света костра. Но существуя — до тех пор, пока костёр питали. К этому времени наступает пора собрания. Керн-снаружи открывает стену к двум другим птицам, оригиналам, с чётким барьером на месте — на первых порах, на случай насилия. Две пары Врановых