Она выросла с родителями, а потом её родители погибли в несчастном случае, оба разом. Так что вести хозяйство пришлось приехать её желчному дяде, с постоянно сменяющимся составом мужчин и женщин, которых он привечал, а затем вышвыривал. Она росла голодной, видя, как все с каждым годом работают всё усерднее ради всё более скудных урожаев. Она росла, давя жуков, потому что их популяция взорвалась и они поедали всё. А потом, позже, она довершила своё взросление — всё то взросление, какое ей выпадет пройти, — охотясь на последних жуков, потому что они были белком, а она всё ещё была голодна.

Школы не было, потому что это довольно быстро выпало из иерархии потребностей. Даже будь она, никогда не появилось бы новой учительницы по имени Миранда. Она не узнала бы странных новых вещей, истории, наук и тому подобного. У неё никогда не было бы того сочувствующего уха. Была лишь ферма, и дядя, и всё крепнущий смрад отчаяния. Мёртвый лес и последний прощальный всплеск роящихся насекомых, прежде чем и они умерли.

III

Все говорили о Секкерах, и город был наводнён беженцами с прогоревших ферм. Запасы еды исчезали. Были шайки людей в масках, что грабили уцелевшие фермы по ночам. Люди умирали. Люди говорили о Секкерах — в особенности те люди, у кого дома были припрятаны маски. Малая толика взаимного доверия между дворами не спасла бы колонию на Имире, но, может, сделала бы последние годы более сносными. Дядя Лифф ожесточился и стал вольнее пускать в ход тыльную сторону ладони. А когда еды не хватало на них двоих, голодала она. Так что в конце концов Лифф сбежала из дома.

Она одичала. Она рылась в отбросах. Она творила ужасные вещи, чтобы остаться в живых. Она стала частью зыбкого сообщества детей, у которых были только они сами. Они крали; они убегали. Они оставляли метки на местах, что грабили, чтобы взрослые думали, будто пришли Секкеры. В конце концов они и сами стали называть себя Секкерами — а почему бы и нет? И они умирали. Некоторых убивали жертвы их попыток воровства. Некоторые гибли в несчастных случаях. Ближе к концу, когда даже их маленькое товарищество распалось, большинство умерло от голода.

Лифф была из них последней. Последним ребёнком Имира. После того как она большую часть сезона не видела ни единого другого человеческого лица, она рассудила, что, должно быть, она — последнее человеческое существо, оставшееся во всём Приземлении. На всей планете. Во вселенной, насколько она вообще могла знать.

И не было в этом никакого предназначения. Кто-то должен был оказаться последним. Тот факт, что она была прямым потомком Хеореста Холта, был ни туда ни сюда. В конце концов, ветвящиеся древа наследования означали, что немалая часть населения Приземления могла притязать на тот или иной род происхождения от кого-нибудь из Основателей. Жребий просто пал на неё.

Лифф бродит по пустым улицам Приземления, ища хоть что-нибудь, что можно съесть. Что угодно, хоть какого-нибудь поздно вылупившегося жука. Соскабливая с земли биоинженерный лишайник и пытаясь его разварить. Что угодно. Никакой ведьмы, никаких инопланетных спасителей, спустившихся со звёзд со своей гуманитарной миссией. Просто ребёнок, оставшийся от доблестной, но в конечном счёте обречённой попытки спасти вид от погибели.

IV

И, когда наконец не остаётся даже Лифф на поверхности Имира, всё же остаётся нечто. Нечто, что помнит и заставляет всё это случиться снова — от первого шага Холта до последнего вздоха Лифф. И снова. И снова. Как некий зверь, что тычет в самоцвет рылом, поворачивая его так и этак, снова и снова. Вглядываясь в его грани и пытаясь понять, что́ это за сокровище.

ЧАСТЬ 12

НИ ГОДА ИХ НЕ ОСУДЯТ

Миранда, после Имира

Настоящее «сейчас»

12.1 Миранда

Ощущается всё ничуть не иначе. Вот что́ её пугает.

Миранда, снова на борту «Шкипера». Или, возможно, на борту «Шкипера». Или, возможно, Миранда.

Ничего органического из неё так и не извлекли. Она там, внизу, теоретически. Её органические клетки. Не инженерно-Человеческие клетки инженерно-Человеческого тела, в котором она спустилась, а паразитическая сущность, что и была ею на самом деле, как бы усердно она ни пыталась притворяться иным; какие бы маски ни силилась надеть. Где-то на Имире, быть может, есть колония жизни, что эволюционировала на Ноде. И она всё ещё носит внутри себя разобранные на части личины Миранды, и Фабиана, и Эрмы Ланте, и всех прочих. Как фамильные реликвии на чердаке, ожидающие, что их вновь откроют в некий подходящий момент в будущем. Но это не та Миранда, которой она является прямо сейчас.

Вероятнее всего, там, внизу, этого уже нет. Потому что главное ограничение образа жизни, когда ты паразит, в том, что, если ты в итоге пожираешь своего носителя, виды на будущее у тебя мрачные.

Она — то, что они извлекли из машины-симулятора. Из немыслимого чуждого компьютера, зарытого под холмами над Приземлением, что всё ещё прокручивает свою петлю всей истории человеческой имирской колонии. Петлю, что на нескольких своих оборотах включала её в разнообразных одновременных ролях. Миранда, которую играла Миранда. Фабиан, и Порция, и Пол — тоже в исполнении Миранды. С труппой из тысяч, ожидающих за кулисами. Но в конце концов Керн, и Готи, и Гетли, тоже симуляционавты, сумели обособить то, чем она была, и отделить это от океана сложных данных, каким была симуляция. С небольшой помощью одного из собственных любимых чад симуляции.

Тридцать семь раз, сказала Керн. Может, больше. Столетия в симуляции — но ведь её общество больше не считает время. Время — это просто то, что случается с другими людьми по пути между планетами, или пока ты спишь, или между регенерацией тканей и повторным воплощением. Её друзья на орбите могли выкроить время, чтобы вызволить её из Имира, потому что она была для них важнее времени.

Технология бытия экспатрианткой с Нода ушла вперёд, пока она была там, внизу. Ушла вперёд именно из-за неё. Той её, что угодила меж шестерён той симулирующей машины. Даже для вида, беспечного насчёт личных границ, она зашла за новый рубеж. По сути, она сделала то, что Керн сделала задолго до неё, — пусть и совершенно ненамеренно. Она оставила позади свою плоть — плоть Земли и плоть Нода. Она стала чем-то целиком виртуальным. Что и сделало её извлечение трудным. Даже сложная операционная система, какой