истерзанного рассудка, лишь бы не потерять Хью. На том свете его не будет, а я этого не перенесу.

Поэтому нужно терпеть.

Нужно бороться.

— Мама звонила, — сообщил в пятницу вечером Хью, когда мы мыли посуду после ужина. — Говорит, забрала мою школьную форму.

— Для Томмена? — Я поставила свежевымытую кружку в сушилку.

— Ага. — Хью забрал кружку и насухо вытер полотенцем. — Тридцатого августа начинаю занятия.

— Ох. — Сердце учащенно забилось. — Обидно, что мы больше не учимся вместе.

— Мне обиднее втройне. — Он убрал кружку в подвесной шкафчик. — Когда ты возвращаешься в «Святое сердце»?

— Тоже тридцатого. — Я сокрушенно покачала головой. — Это несправедливо, Хью. Мы оба должны пойти в среднюю школу.

— Согласен, несправедливо, — отозвался Хью, расстроенный не меньше моего.

— Я слишком взрослая, чтобы еще два года торчать в начальной школе.

— Ты слишком умная.

— Я пойду в среднюю школу в четырнадцать. — Выдернув пробку из раковины, я наблюдала, как вода уходит в сток. — Одноклассники точно решат, что я с прибабахом.

— Не решат, — отрезал Хью, аккуратно складывая кухонное полотенце. — Потому что ты абсолютно нормальная. Да и потом, окончишь младший цикл — и мы почти сравняемся. — Он взял меня за руку и привлек к себе. — Пропустишь четвертый год и будешь только на год младше меня.

— Знаю. — Вздрогнув, я прильнула к нему щекой и крепко обняла. — Просто не хочу с тобой расставаться.

— Но сейчас ты со мной. — Положив руку мне на талию, Хью накрыл ладонью мою щеку и шепнул: — А я с тобой.

С губ сорвался прерывистый вздох. Мои веки сомкнулись, а тело растворилось в нем.

— Ты вызываешь во мне столько эмоций.

— В хорошем или в плохом смысле?

— В самом восхитительном.

— Приятно слышать. — Хью не скрывал, как ему нравится меня обнимать. — Кстати, со мной то же самое.

Нет, не то же.

Хью даже примерно не догадывался, какие чувства пробуждает во мне его близость, прикосновения. Такие чувства не положено испытывать в нашем возрасте, поэтому я помалкивала, но с каждым разом владеть собой становилось все труднее.

Стоило Хью дотронуться до меня, и сердце приятно замирало. Однако вскоре это невинное ощущение переросло в нестерпимый зуд, за которым последовал зверский голод.

Когда он брал меня за руку, голод слегка притуплялся, объятия делали его более или менее сносным, однако я по-прежнему изнемогала — и не находила выхода из этого тупика.

В память отчетливо врезался наш давний разговор о неправильных прикосновениях, из которого я четко усвоила, что руки распускать нельзя.

Нельзя его трогать.

Поцелуи лишь распаляли зуд, отчего мое тело льнуло к нему самым диковинным образом. Однако поистине невыносимым было желание касаться Хью в заведомо запретных местах.

Голова шла кругом: мне хотелось получить от этого мальчика все то, что вытворял со мной монстр — те ужасные вещи, от которых болели внутренности, а слезы лились рекой.

«Монстра больше нет, — нашептывал кто-то до боли похожий на сестру. — Ты свободна».

Если бы.

Хоть монстра больше нет, мне никогда от него не освободиться.

Не освободиться от тех ужасов, которые он проделывал со мной.

Когда хотелось заживо содрать с себя кожу.

— Что с тобой? — Хью отстранился; карие глаза с тревогой всматривались в меня. — Ты вся так напряглась.

— Ничего. Просто замечталась.

— Надеюсь, обо мне, — игриво подмигнул он.

— Угадал, — вымученно улыбнулась я.

— А это что? — Хью резко схватил меня за руку.

— Где?

— Здесь. — Он задрал мне рукав и кивнул на запястье. — Какого черта, Лиз?

— Ерунда. — Я высвободилась, одернула рукав. — Забудь.

— В смысле, забудь? — Он снова стиснул мое запястье. — Ты обещала.

Сердце мучительно заныло, когда я увидела выражение лица Хью.

В нем не было упрека.

Только беспокойство.

Страх.

— Все хорошо. — Я заставила себя смотреть ему в глаза и указала на свою улыбку. — Убедился? Все прекрасно.

Лето в Олд-Холл-хаусе

28 августа 2000 года

Хью

Проведя целое лето на надувном матрасе в комнате Лиз, я решил, что, если не сложится с кардиохирургией, непременно попробую себя в онкологии или психиатрии.

По крайней мере, необходимыми навыками я обзавелся.

Уверен, мои ровесники впали бы в ступор от того, что происходило в Олд-Холл-хаусе. С другой стороны, никто из ровесников не тащился от хирургических вмешательств на корне аорты — в отличие от меня.

Беспокоило только мое собственное сердце, которое билось исключительно для той, в чьей комнате я обосновался. Ведь всякий раз ее боль передавалась мне.

Каждую ночь Лиз стабильно просыпалась в истерике, и каждую ночь к ней стабильно никто не подходил. Как бы громко она ни кричала, как бы ни безумствовала, ее неизменно оставляли наедине со своими демонами.

Когда это случилось в первый раз, я не рискнул даже подняться с матраса, ведь Майк мог зайти в любой момент и подумать, что мне лезут в голову не те мысли. А он хоть и не прямо, но ясно дал понять: никаких лишних мыслей быть не должно.

Измученная химиотерапией Кэтрин физически не могла помочь дочери, однако у Майка не было проблем ни с ногами, ни со слухом.

Тем не менее в ту ночь никто так и не объявился, а Лиз не переставала рыдать. Тогда я взял дело в свои руки и забрался к ней в кровать. Лиз моментально вскарабкалась на меня и вцепилась крепче, чем Гибси после очередного кошмара.

С тех пор это вошло у нас в привычку. Лиз просыпалась посреди ночи, и я ложился к ней. Она обвивала меня всеми конечностями, держась, словно за спасательный круг, а я шепотом успокаивал ее.

Постепенно Лиз затихала, но до самого рассвета не переставала дрожать всем телом. И не разжимала объятий, пока не рассеивалась тьма; только тогда я тоже убирал руки.

Временами Лиз бессвязно бормотала о монстрах, страшных женщинах, о терзающих ее кошмарах. Я внимательно вслушивался в невнятный поток сознания, потому что чувствовал: она пытается сообщить нечто важное. То, что ее рассудок отказывается воспринимать.

Ночь за ночью я забирался в постель к своей девушке и сосредоточенно ловил каждое слово в надежде, что ее неординарный мозг подкинет мне пищу