На следующее утро друзья жениха поехали в баню по-черному к суровому деду Марины. Адиль рассказывал, что это развлечение, за которое можно брать деньги, как за экзотику: вместо печки блок от трактора, вместо камней фарфоровые изоляторы. Кто-то выбегал сам, весь в саже, кого-то выносили угоревшего, били по щекам и тут же отпаивали водкой. В ресторан я приехала после салона, где мне завязали платок, будто я арабская принцесса. Сама я так не умею, но другим об этом знать не обязательно.

На входе меня встречают Борька и Ерлан, переодетые в молодоженов. В роли невесты Борька. На нем белое платье с глубоким декольте, мятое и точно сшитое из больничных простыней. Он смеется накрашенным ртом и напирает на меня грудью – надутыми воздушными шарами:

– Девчонка из BTS!

Борька опять забыл мое имя, и я решаю отныне называть его Четыре Б – брезгливый, болтливый блондин Борька.

– В BTS одни парни вообще-то.

– А, точно! Значит, Адель у нас из BTS.

Все Три Б, и Четыре Б в частности, почему-то считают, что казахам приятно сравнение именно с представителями южнокорейской культуры, как будто у нас нет Димаша Кудайбергена, например. Ерлан показывает на бутылку водки, я отказываюсь, и он тут же переключается на следующих гостей.

В холле ресторана суета. Бегает Марина, бегает ее мама с ароматными блинами на тарелке. Туда-сюда снуют две официантки. Четыре Б шепчет:

– Представляете, кто-то прокрался ночью в ресторан. Мясо, главное, не тронули, а лапшу всю вынесли. Повар в шоке. Оплачено же все. А как второй день свадьбы и без лапши…

Мира таращит глаза-пуговки:

– И как выкрутились? В магазин, надеюсь, не в женском платье бегали?

– Да вроде Адель бабушку попросил помочь.

На какое-то время в ресторане повисла тишина. На наших свадьбах такая бывает, когда невесту вроде меня, у которой нет отца, приглашает на танец какой-нибудь старший родственник, типа Адиля, под песню «Жылама кызым».

Четыре Б подскочил с места, распахнул двери на кухню, пропустил выходящих оттуда аже и Адиля. Похожие друг на друга, с пунцовыми кругляшами на щеках, они выглядели примирившимися. На нарядном платье аже кое-где прилипла мука, у Адиля закатаны рукава…

Аже всегда повторяет, что я счастливая, потому что, когда надо было раскатывать тесто, это делали старшие сестры, а когда настал мой черед учиться, умные люди догадались вместо традиционных домашних лепешек для бешбармака отваривать магазинные листы для лазаньи. А вот Адиль застал это время. Может быть, его руки благодаря скалке и приобрели этот красивый рельеф, кто знает…

Марина улыбается, и аже садится рядом с ней. А Адиль идет ко мне. Я уже слышу, как он спрашивает, почему я вечно лезу в его жизнь. С чего я решила, сопля зеленая, что знаю, как лучше. А я отшучиваюсь, что он драматизирует, и, конечно, никакую лапшу я не крала. Но нет. Ничего такого он не произносит. Он берет меня за руку и ведет в центр зала, где уже качаются под живую музыку несколько пар. Я вдруг понимаю, что ему тоже страшно потерять и меня, и аже, и мы обнимаемся так, как очень давно не обнимались.

застолье. Егана Джаббарова. Тутовник смотрит вниз

Этот стол, казалось, был во дворе всегда, как местное тутовое дерево. Когда родился Абдулла, Марал, еще слабая и бледная, показывала крепким ветвям любимого дерева спящего сына, еще ничего не знающего о вечности и красоте, а может, напротив, знающего об этом больше остальных. По утрам она выносила к столу сухие куски лаваша и смачивала водой перед подачей. Домашний соленый сыр, кинза, базилик, лук с огорода, вареные яйца, конфетница с кусковым сахаром и армуды, наполненные горячим чаем, почти полностью скрывали поверхность стола. Их завтрак всегда был одинаковым и начинался с благодарности Богу. Они встречали утреннее солнце, радостно демонстрируя Аллаху пополнение в семье. Пока малыш подолгу спал в коляске, его внимательно рассматривали ягоды тутового дерева. Им так хотелось потрогать щеки мальчика, что иногда они падали прямиком на него и оставляли след поцелуя. Солнцу тоже было любопытно, оно тянуло луч и слегка касалось лба, окрашивая его желтым. Завтраки были их любимым временем, сладостным продолжением сна, радости и совместности. Они предваряли работу и символизировали очередную победу жизни над смертью, ведь мир, по милости Всевышнего, вновь пробудился.

Только что проснувшийся муж в белой майке и спортивных штанах, зевая, сел за стол; кажется, он не ожидал тут же получить в руки Абдуллу. Сегодня был важный день: у мальчика прорезался первый зуб. Пятилетняя Фатима пыталась дотянуться до щенка и чуть не свалилась со стула, ее придержала ветвь тутового дерева, осудительно шелестящая на Марал. Та была слишком занята: одной рукой она усаживала сына на колени Ахмеда, другой прогоняла щенка, после чего направилась в дом и вернулась уже с традиционным хядиком[1] в руках. Белые, похожие на кофейные, зерна пшеницы, зеленые бусины гороха, желтые тычинки кукурузы, красные и коричневатые пайетки чечевицы, шарики маша плотно перемешивались друг с другом, варились до мягкости и распада, до тех пор, пока Марал, пробуя, не убеждалась, что малыш с легкостью сможет это съесть. Рассказывали, что хядик – это милость Аллаха: по легенде, женщина, которой нечем было кормить детей, положила в казан камни и залила их водой. До самой ночи просила она Всевышнего о милости, а на следующее утро обнаружила на дне казана хядик.

Малыш жадно просил еще и сам тянулся к тарелке, Марал подносила ложку за ложкой. Наступит день, и он станет юношей, по силе подобным дэву[2], в минуты усталости Марала повторяла это себе, как зикры, представляя сына взрослым.

Этот стол стоял здесь и в минуту, когда Абдулла разглядывал себя в деловом костюме, сером, сверкающем на солнце, немного великоватом. В это зеркало он последний раз гляделся перед тем, как уехать в армию. Выдавливал первые прыщи, сбривал усы и бороду, разглядывал брови, осознавал собственное взросление и обнаруживал сходство с матерью. Скоро дом наполнится звуками свадебных зурны и саза: танцующие люди, как орнамент, заполнят двор, словно ковер, на который Бог частенько посматривает. Стол был уставлен тарелками с праздничной едой: только вчера завернутая долма, минуту назад снятые со сковородки кутабы, хачапури, каждый из которых слегка отличался от соседа способом лепки. Ахмед все утро возился с мясом, так что люля-кебаб из-под его пальцев уже ждал первого укуса гостей. Дюшбару[3] разливать по тарелкам не стали, чтобы не остыла, оставили в кастрюле на плите. Гялин[4] поглядывала на еду, она уже слегка оголодала, но все не могла спокойно поесть. Она со стыдом прятала внутрь голод и наполняла вместо желудка свои глаза – тем, как Марал целует сына в обе щеки, а тот наклоняется для ее удобства. Фатима, сестра мужа, сбросив обувь, пустилась танцевать, ее кисти колыхались, как бутоны распустившихся цветов от ветра, а покрытые пылью стопы, казалось, не чувствовали мелких камешков под собой, как тесто для питы не осязает женской руки. Наконец все уселись, и, пока она раздумывала, что съесть первым, Абдулла уже положил ей в тарелку горячие кутабы. Совсем скоро вынесут плов, и все наедятся до легкой тошноты и тяжелого брюха. Затем Абдулла станет мужчиной, а гялин – женщиной, Марал перед сном попросит Аллаха, чтобы жена у сына оказалась хорошей.

Тутовое дерево редко видело столько людей, сколько в этот день. Во дворе кучкой толпились соседи, ворота были широко распахнуты: в первые три дня так положено, чтобы всякий мог принести свои