было не по себе оттого, что теперь в родительском доме живет женщина, которую она практически не знает. Было во второй жене Ахмеда что-то темное, какие бы сожаления ни извергал ее рот, глаза оставались безучастны, – так было и после смерти отца. Пока весь двор стенал от рыданий, она ковыряла старую дверь, будто пыталась оценить, стоит ли менять ее сейчас или немного подождать. В этот раз дверь и правда заменили, и Фатима еще больше убедилась в страшном подозрении. Уезжая из дома, она долго ходила по комнатам, поглаживая их, как гладят животное, которое ведут на убой. Здесь мать шила по вечерам и перебирала фасоль, здесь отец смотрел телевизор и читал книги, здесь Абдулла подолгу разглядывал свое еще совсем юное лицо, пытаясь обнаружить первую щетину. Дом уже не был таким, как при них, из него выпотрошили весь свет, и он погрузился в полумрак утраты. Перед тем как отправиться в долгую дорогу, Фатима села за стол и запрокинула голову. На минуту ей показалось, что она вновь маленький ребенок, которого вот-вот позовут обедать. Дерево как будто постарело, его листья с грустью смотрели на нее, словно вопрошая, куда делись хозяева и где Абдулла.

Вторая жена Ахмеда не любила это дерево, ей мерещилось, что под ним стоит его первая жена. Иногда ей и вовсе казалось, что за столом кто-то сидит. Чтобы обрести покой, она не придумала ничего лучше, как позвать садовника и вырубить тутовое дерево под корень. Все равно оно было огромным и некрасивым. В тот день, когда вместо тутовника осталась пустота, вторая жена Ахмеда легла в кровать радостной, как вдруг из бывшей комнаты Марал ей послышались шаги. Теперь и в доме ей стали чудиться звуки: то стрекот швейной машинки, то женское ворчание, то стук створок шкафа или крышки сундука. На месте срубленного дерева ей по-прежнему виделась Марал – точнее, ее силуэт, которого она всякий раз пугалась, задергивая занавески. Правда это или нет, известно лишь Всевышнему, но дом гнал ее прочь. Она все чаще и чаще захаживала к соседкам, каждые выходные ездила погостить к родственникам, а когда появлялись деньги, тут же собирала чемодан и улетала в Турцию, только чтобы не оставаться внутри. Соседи, а чаще соседки поговаривали, что это месть Марал: та ведь обещала, что не оставит в покое соперницу, а, как знал каждый житель их небольшого района, Марал никогда не бросала слов на ветер. Люди по привычке шли иногда к местной швее и могли поклясться именем пророка, что слышали ее голос за воротами.

Стоило второй жене Ахмеда выйти за ворота, как дом оживал. Марал, одетая в домашнее платье, выносила к столу сухие куски лаваша и смачивала водой перед подачей. Соленый сыр, кинза, базилик, лук с огорода, вареные яйца, конфетница с кусковым сахаром и армуды, наполненные горячим чаем. Почти всегда на столе теперь стояли блюдца с халвой, хотя Марал и не могла вспомнить, кто их принес. Близился рассвет. Ахмед и Абдулла усаживались за стол, поворачивали голову и наблюдали, как восходит солнце. Их лица, а вместе с ними и весь сад, озарялись нежно-розовым светом. Вот тутовое дерево щедро осыпает их ягодами от любви, вот фундук бросает под ноги орехи, вот черешня от волнения еле удерживает на тонких веточках плоды, вот крыжовник светится изнутри и будто звенит на свету, вот инжир опадает от жгучего желания прикоснуться к плечам Марал и Ахмеда. Всё цветет одновременно, вопреки привычному порядку, радуется возвращению хозяев, целует им руки. Завтрак не закончится больше никогда.

проводы. Илья Мамаев-Найлз. После нас тишина

Я стоял с автоматом в странной боевой экипировке, которую в итоге никогда не надевал, даже не видел за весь год срочной службы. От нее пахло показухой, враньем. Фотограф двигал мою голову и плечи. Видимо, искал тот самый кадр, за который родители будут готовы заплатить.

– Прекрасно, – сказал он. Другим он говорил то же самое. – А теперь гордо, гордо. Смотри с гордостью.

Я просто хотел уйти. Я думал, что настоящая фотосессия будет когда-то потом, а это просто развод на деньги.

– Вот так!

Теперь эта фотография стоит в рамке у мамы на работе и висит на ее холодильнике. Напоминает о подвигах сына или что-то вроде того, не знаю. Это забавно. Когда щелкнула камера и все вспыхнуло, стерлось, я еще не отслужил ни дня.

Повестка пришла ранней весной, в мае мне нужно было явиться в военкомат. Я знал про него одну историю. В городе жил парень, который родился без ног. И с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать, он каждый год появлялся в этом самом военкомате показать, что, мол, нет, так и не отросли, что поделать. А комиссия что-то себе помечала и прощалась до следующего раза.

И все же вариант откосить у меня был. Дерматолог созвала что-то вроде симпозиума, и морщинистые женщины-врачи осмотрели меня со всех сторон.

– Да уж… да уж…

Они легонько тыкали пальцами воспаленные участки на моей коже. Судя по их лицам, она должна была их вот-вот укусить.

– М-да! Ну а тебе самому как? Беспокоит кожа?

Я искренне не понимал, что она имеет в виду. Мне не с чем сравнивать. Я был уверен, что все, что испытываю я, испытывают и другие, так что меня скорее беспокоило само наше жалкое существование.

– Да ничего! – сказал я. – Привык уже.

Пришлось повторить то же самое несколько раз, прежде чем они написали, что я годен.

Не то чтобы я рвался служить. Просто с тех пор, как меня отчислили из университета, я успел привыкнуть к самой идее. Если бы у меня теперь ее забрали, я бы понятия не имел, что делать дальше, и почувствовал бы себя еще более потерянным, чем сейчас.

Я пришел рано утром. На улице никого не было, но воздух уже теплел в предчувствии нового дня. Я представлял, как люди выходят на работу. Гуляют. Казалось нечестным, что они просто продолжат жить, не заботясь, что меня здесь больше нет.

За спиной захлопнулась дверь военкомата, и мужчина в форме спросил мое имя. Я впал в такой ступор, будто он спросил, как зовут его.

Меня посадили за стол к остальным, и девушка раздала нам психологические тесты. Она была вежливой и красивой, и я говорил себе: а все не так плохо, а все не так плохо, а все не так плохо.

Мы просидели там целую вечность. Солнце жгло через пыльные стекла. Никто не разговаривал. Наконец сказали идти. Работники военкомата открыли окна, выставили колонки, включили марш «Прощание славянки», и мы вышли в нашем нелепом триумфе, гогоча все метров десять от выхода до автобуса.

Мы ехали в холодильник. Кто-то из пацанов это сказал, и теперь все повторяли. Мало того что это бессмыслица, так все еще и делали вид, что понимают, о чем идет речь.

– Что такое холодильник? – спрашивал я по сторонам, и казалось, что голос впервые оказался в моем горле. – Что еще за холодильник?

Никто толком не знал. Здесь призывники ждут, когда офицеры заберут их в часть. Этих офицеров называют покупателями. Где-то тут скрыта метафора, но что-что, а метафоры нас не интересовали.

Нас раздели, взвесили, измерили и выдали военную форму. Я пялился на стоящего впереди парня и, хоть и знал, что не стоит, ничего не мог с собой поделать. Два метра и два сантиметра. Выпуклые мышцы. И ни единого волоса! Только на голове росли короткие молочные кудри. Мне почему-то было его жаль.

Мы заняли койки в казарме и пришили погоны. Потом нас отвели в актовый зал. Я читал. К кому-то приходили родственники и друзья. Внутрь их не пускали,