соболезнования. Часто они выражались не словами, а делами, например уборкой, приготовлением еды, раздачей садаки[5] бедным. Всем в доме руководила Фатима, в ее всегда улыбающемся лице даже появилась материнская строгость. Губы были поджаты, как чернослив, а глаза навсегда покрылись легкой нефтяной пленкой сиротства. Теперь матерью должна была стать она. Стол напоминал реку, в которую бросили мелкий камень, вокруг него на разном отдалении стояли люди, лица которых одинаково излучали ужас перед жадностью смерти и сожаление. Марал, конечно, нельзя было назвать любимицей села. Ее острые глаза, как шило, распарывали всякого зеваку, по неосторожности задержавшего взгляд. Если она замечала на соседке новое платье, то обязательно укалывала иглой своих тонких пальцев, щупала ткань и еле слышно бормотала, что сшито отвратительно, будто жаловалась Богу. Она знала толк в хорошей ткани, хотя и бессменно носила старое домашнее платье, в котором одинаково удобно было полоть сад и сидеть за машинкой. Перед смертью Марал часто чудилась чужая женщина в доме, она ругалась на мужа и просила, чтобы он поклялся именем пророка, что не женится после ее смерти. Из последних сил она бродила по комнатам, приговаривая выдуманные на ходу проклятия, пророчила незнакомке сто лет несчастья, плохих костей и зубов, слепых глаз и пустой утробы. Марал будто договаривалась с домом, что и после смерти она останется в нем, будет сидеть за любимым столом под тутовым деревом и каждый день провожать солнце в объятия ночи.

Армуд-стаканы черного чая, как маленькие луны, смотрели на ветвь тутового дерева, отражая ее листву и искажая человеческие руки, тянущиеся за поминальной халвой. Рыжеватая, золотистая, с плотными комочками, она особенно удалась, таяла во рту, подслащивала горечь утраты. На третий день готовили мясо: крутили саваны кюфты[6] с алычой-душой в центре, крупно нарезали картошку, всыпали предварительно замоченный нут, как черную землю на тело усопшего. Соседки тащили матрас, чтобы постирать его в реке и очистить для тел живущих. На сороковой день остатки халвы уносили в лаваше домой и ели уже без стеснения, причмокивая от удовольствия и отворачиваясь от Аллаха.

В то, что мать умерла, Абдулла не верил, как всякий ребенок. Когда ему было шесть, кто-то из соседских мальчишек сказал, что родители умрут. Пронзенный этой новостью, как раненое животное, Абдулла проплакал всю ночь. Он молился, выпрашивая у Всевышнего вечной жизни для мамы и папы. Густые брови, как ветви бука, прикрывали пуговичные глаза, наследство матери, пока те поливали сад родительского дома слезами.

Родительский двор уже позабыл детей: те, ставшие взрослыми, уехали как можно дальше, будто только этого и ждали. Фатима неудачно вышла замуж и родила дочерей, Абдулла развелся и нашел себе вечную собеседницу в виде бутылки водки по вечерам. Вначале он пил по чуть-чуть, затем все больше, пока, наконец, весь не стал состоять только из одного – из желания выпить. Оно было похоже на телесный зуд, и чем больше Абдулла старался его не замечать, тем сильнее ныло тело. Напившись, он хотел только одного – отправиться к отцу, тем более что каждый год он обещал ему, что вернется домой и поможет с хозяйством. Еще с момента, когда развелся с женой. Теперь ничто не держало его здесь, кроме прозрачной воды. По ночам Абдулле снилось одно и то же: как они собирают урожай, гуляют до речки и обратно, играют в домино, когда пропадает электричество. Отца он всегда любил чуточку больше, чем мать, тот был мягче. Легче уступал, чаще давал денег на лимонад и сладости, меньше ругался – словом, был как мед, покрывающий пахлаву. С каждым разговором Ахмед говорил все меньше и тише, плотная шишка выпирала на шее, мешая ему есть и говорить. Отец перебирал четки, а затем вешал их на железную спинку кровати, прежде чем попрощаться с сыном по видеосвязи.

Не дождавшись сына, Ахмед решил, что надо что-то делать. Его пугали напутствия Марал, по ночам она часто являлась к нему в сон и молча протыкала взглядом. Ахмед помнил о предостережении жены, но не мог один ухаживать за садом. Покрытый мхом раковых клеток, он едва мог встать с кровати и поступил как всякий вдовец: взял в жены старую деву. Свадьбы как таковой не было, сфотографировались под тутовым деревом, и то фотография оказалась испорчена. Выпили чай, съели покупной торт и стали жить. Два армуд-стакана смотрели карими зрачками прямо Богу в глаза, глазурь торта слегка помялась и сверкала от избытка масла, можно было и вовсе решить, что торт не настоящий. Брак вдовца и старой девы никогда не от избытка, всегда от немощи. Ахмеду хотелось, чтобы жена готовила пищу, приносила таблетки и периодически говорила с ним на сон грядущий, а главное – чтобы похоронила рядом с Марал. Та же, напротив, хотела всего, что упустила: радостных посиделок у соседок, прогулок вдоль реки, покупки новых платьев, настоящей любви. Казалось, она не понимала, что годы ее ушли, как потерянное стадо овец, и уже не вернутся. Воскресным утром, обнаружив, что тело супруга каменное и холодное, она первым делом ринулась к соседкам, впрыснув в их утренние лица скупые слезы. Затем написала Фатиме, та частенько помогала деньгами, а на этот раз ответила, что едет.

Ахмеда оплакивали все, от пожилых до юных, в его доброе сердце, как в хаммам, помещался каждый и, окутанный теплым паром, выходил чуть лучше, чем был. Не было дня, когда бы Ахмед кому-то не помог, даже будучи больным, он не жалел крошек оставшегося времени на других. Двор гудел от рыданий и всхлипываний, только новообретенная жена, казалось, не осознавала утраты. Деревья в саду и те оплакивали хозяина, опустив ветви почти до земли. Фатима выносила армуд за армудом и поочередно плакала с каждым, отец был как щедрое дерево, не жалел своих плодов ни для кого, и теперь те, кто хотя бы единожды кормился с его ветви, возвращал долг слезами.

Этот стол и тутовое дерево помнили, как жадно он ел первую взрослую пищу, а теперь видели, как он вернулся в дом с закрытым ртом. Людей было немного: лишь несколько преимущественно пожилых соседей, которые еще помнили Абдуллу ребенком, и то они не могли скрыть осуждения. Не подобает мусульманину умирать от алкоголизма – это знал всякий, кроме покойника. Многие и вовсе пришли из любопытства: хотели узнать, как удалось Фатиме довезти тело брата из другого города, и посмотреть, что с ней, первой красавицей, стало. Вторая жена Ахмеда готовила поминальную халву, в глубине ее сердца не было сожаления, ведь это не ее сын, но так полагалось. Между сном и бодрствованием, лежа в кровати, она обнаруживала в себе припрятанную радость – теперь он точно не сможет претендовать на дом, от этой мысли ее рот растягивался в улыбку, демонстрируя золотые коронки. Стол был уставлен армуд-стаканами и блюдцами для халвы, которую накладывали, пока та не остыла. Сладость наполняла рты гостей, на минуту они забывали, что оказались здесь не для совместного поедания сладостей, а для коллективного переживания горя. Опомнившись, все по кругу стали передавать воспоминания, стучать четками памяти, и хотя каждый видел Абдуллу в разное время: кто-то совсем мальчиком, радостно поедающим мороженое, кто-то школьником с огромным рюкзаком за спиной, кто-то юношей в военной форме, кто-то на свадьбе, танцующим с невестой, – одно было общим. Во всех воспоминаниях он был крепким, статным, сильным. Тем более удивительным казалось то, с какой легкостью он сгубил себя. Уже давно местные поговаривали, что это дело рук шайтана или порча. Фатима, теперь еще больше похожая на мать, осунулась и похудела, из-за чего скулы казались острыми, как ножницы для ткани. Всякий раз, когда кто-нибудь вспоминал брата, она загоняла слезы обратно и всеми силами старалась не упасть. На дне ее сердца глухо стучалась вина, ей было стыдно за те случаи, когда она нехотя отвечала на звонки Абдуллы или кричала, как на провинившегося ребенка, в очередной раз услышав пьяный голос.

Фатиме