сам говорил, что это уже и моя проблема тоже.

Я видел, что она не отступит. И спорить на лестнице, пока внизу уже накаляется воздух, было бы глупо. Поэтому я просто пошел вперед, а она — за мной.

Бывшая стояла у ворот в светлом пальто, на каблуках, с безупречно уложенными волосами и выражением лица женщины, которая приехала не просить, а получать свое. Та самая маска, на которую я когда-то купился: хрупкость, усталость, тонкая драма в глазах и дорогая помада, которой не место на лице матери, якобы убитой разлукой с детьми.

— Мирон, — сказала она тихо, почти нежно. — Нам нужно поговорить.

— Нам — нет, — ответил я.

И только тогда она увидела Полину.

Взгляд у нее изменился мгновенно. Нежность слетела, как облупившаяся краска. Осталось настоящее.

— А, вот оно что, — медленно проговорила она. — Уже привел новую женщину в дом. И кто она? Няня? Любовница? Замена мне?

Полина шагнула вперед раньше, чем я успел ее остановить.

— Вас тут никто не заменяет. Вас тут уже забыли.

Я бы, наверное, даже гордился, если бы ситуация не была такой взрывоопасной.

Бывшая прищурилась.

— Это ты, значит, та самая? — Она скользнула по Полине оценивающим взглядом. — С которой мои девочки теперь играют в семью?

Я почувствовал, как рядом напряглась Полина. И понял: еще одно слово — и она вцепится этой змее в лицо.

— Замолчи, — сказал я бывшей.

— Почему? Боишься, что она узнает, какой ты на самом деле? — ее улыбка стала ядовитой. — Или уже узнала? Что ты умеешь сначала использовать женщин, а потом выкидывать? Меня ведь тоже когда-то называл единственной.

Полина дернулась, но я поймал ее за локоть. Не дал сорваться. Она выдернула руку, но осталась на месте.

— Я знаю, что вы отказались от девочек сразу после родов, — сказала она ледяным голосом. — А потом пытались сунуть им аллерген прямо на дне рождения. Так что не советую вам разыгрывать здесь страдающую мать. Плохо получается.

Даже я не ожидал, что она скажет это настолько прямо.

Бывшая побледнела. На секунду. Потом снова взяла себя в руки.

— Ты ничего не знаешь.

— Знаю достаточно, чтобы понять, кто вы.

— А ты уверена, что он тебе сказал правду?

Я увидел, как это попало в цель. Полина дернулась едва заметно. Да, черт возьми. И это была моя вина. Я уже опоздал однажды со своей правдой. И бывшая мгновенно нашла, куда давить.

— Достаточно, — сказал я жестко. — Уезжай.

— Я имею право видеть детей.

— Нет.

— Мирон.

— Нет, — повторил я. — Ни юридически. Ни морально. Ни вообще.

— Это еще не конец.

— Для тебя — как раз начало конца. Ты пришла не вовремя.

Я шагнул к воротам ближе. Она отступила на полшага, но тут же снова вскинула подбородок, пытаясь вернуть достоинство.

— Ты пожалеешь.

— Уже. Очень давно, — сказал я.

Она ушла, но не так быстро, как хотелось бы. Села в машину, хлопнула дверью и уехала, напоследок бросив на нас с Полиной взгляд, полный такой смеси ненависти, страха и злости, что не нужно было быть психологом, чтобы понять: эта женщина не остановится.

Я закрыл ворота сам. Только потом повернулся к Полине.

Она стояла бледная, собранная и очень злая.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Врешь.

— Не сейчас.

И ушла в дом.

А я остался во дворе, уже понимая: бывшая только что задела ту нить, которую я не успел закрепить. И теперь Полина опять думает о моем молчании.

Это начинало выводить меня из себя. Потому что сколько бы я ни бился, прошлое все равно успевало влезть между нами раньше, чем я успевал его добить.

--

Глава 17

Полина

Я не собиралась слушать слова бывшей Мирона. Правда. Мне было плевать на нее, на ее уколы, на ее попытки влезть под кожу и посеять между нами сомнение. Проблема заключалась только в одном: она попала точно в то место, которое и без нее саднило. Мирон уже однажды молчал. Уже однажды решал за меня. Уже однажды спрятал от меня правду, считая, что делает это во благо. И как бы я ни понимала его логику, как бы ни видела его мотивы, этот осадок все равно остался.

Я ушла на кухню не потому, что хотела драматично хлопнуть дверью. Просто если бы осталась рядом, сказала бы что-то лишнее. А мне и так хватало внутреннего раздрая. Я машинально начала убирать чистую посуду, переставлять кружки, вытирать столешницу. Любая механическая работа всегда помогала мне собраться.

Мирон пришел минут через десять.

Я услышала его шаги, но не обернулась.

— Давай без этого, — сказал он.

— Без чего?

— Без твоего молчаливого убийства взглядом.

Я коротко усмехнулась.

— Ты сегодня необычно точен в формулировках.

Он остановился в двух шагах. Не подходил. Ждал.

— Она не имеет для меня значения, Полина.

— Хорошо.

— Но ты злишься не на нее.

Я положила тряпку на стол и медленно повернулась.

— А на кого, по-твоему?

— На меня.

— Верно.

Он кивнул. Будто иного не ожидал.

— Тогда говори.

— Ты хочешь поговорить? Отлично. — Я оперлась ладонями о край стола, чтобы не начать махать руками, как истеричка. — Меня бесит, что всякий раз, когда я начинаю тебе доверять, возникает новая причина усомниться. Бесит, что ты каждый раз искренне уверен, будто знаешь лучше, как мне жить, что мне говорить и в каком состоянии я готова переварить правду. Бесит, что ты можешь быть нежным, внимательным, почти… почти безопасным, а потом раз — и опять действуешь как человек, привыкший всех ломать под свою логику. И еще меня бесит, что я все равно тянусь к тебе, даже понимая это.

Я выговорилась резко, на одном дыхании. И замолчала.

Мирон смотрел на меня, не отводя глаз. Ни разу не перебил. Даже не дернулся. Только челюсть сжалась сильнее.

— Это все? — спросил он тихо.

— Нет. Но пока хватит.

Он подошел ближе. Очень близко. Настолько, что я почувствовала жар его тела раньше, чем он ко мне прикоснулся.

— Я не умею по-другому, — сказал он. — Не умею быть мягким там, где вижу угрозу. Не умею отдавать контроль, когда дело касается тех, кого люблю. Не умею красиво говорить и врать тоже не умею. Если бы я сказал тебе правду раньше — ты бы рванула туда одна. Или возненавидела бы меня до того, как я успел хотя бы что-то для тебя сделать. И я выбрал не лучший вариант. Я выбрал рабочий.

— Вот именно, Мирон. Рабочий. А я не дело.

— Ты уже давно не дело.

Это прозвучало так