Я не ответил. Просто смотрел.

И она поняла.

— Так вот в чем дело. Конечно. Ты влюбился. Ну надо же. — Она засмеялась, но в смехе было больше злости, чем веселья. — И кто она для тебя? Новая мама? Спасительница? Женщина, которая наконец угодила твоему эго?

Вот тут мне реально захотелось ее ударить. Но я не был идиотом.

— Она человек, который любит моих детей. Этого уже достаточно, чтобы быть выше тебя.

Лицо у бывшей дернулось. Она открыла рот, чтобы ответить, но дверь кабинета распахнулась раньше. Следователь пригласил нас обратно. И я уже знал: больше играть в вежливость не имеет смысла.

Вечером я вернулся домой позже обычного. Полина встретила меня на кухне. Усталая, в теплом свитере, с распущенными волосами и тестом на пальцах. Дом пах яблоками и корицей. И от этого запаха меня чуть не пробило насквозь каким-то слишком человеческим чувством.

— Ты ел? — спросила она вместо приветствия.

Вот поэтому я и пропал.

Не потому что она красивая. Не только потому что она горячая и живая, и в постели у меня с ней сносит крышу. А потому что именно такие вопросы внезапно оказываются сильнее любых признаний.

— Нет.

— Тогда руки мой и садись.

Я подчинился.

Пока она раскладывала ужин, я смотрел на нее и думал, что в какой-то момент перестал различать грань, где заканчивается «женщина, которую я хочу» и начинается «человек, без которого дом опять станет пустым».

— Что? — заметила она мой взгляд.

— Ничего.

— Врешь.

— Любуюсь.

Она замерла на секунду, потом отвела глаза и вдруг тихо сказала:

— Тогда не исчезай больше без предупреждения. Я места себе не нахожу.

Вот это уже было опаснее всего.

Потому что после таких фраз не возвращаются к простым отношениям.

--

Глава 21

Полина

Я не думала, что однажды добровольно пойду в архивы клиники, где у меня когда-то вырезали не только часть болезни, но и кусок будущего. Но именно туда я приехала вместе с Мироном спустя неделю после того разговора в детской. По его словам, к этому моменту все основные документы уже были подняты, внутренние подписи сверены, цепочка использования биоматериала подтверждена, а врач, который вел их с бывшей женой, начал давать показания под угрозой потери лицензии и вполне реального уголовного дела.

— Ты не обязана туда заходить, — сказал Мирон у входа.

Я посмотрела на стеклянные двери, на табличку, на белый свет внутри и почувствовала, как внутри все стянулось.

— Обязана, — ответила я. — Если не зайду сейчас, потом всю жизнь буду бояться.

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда идем вместе.

Нас проводили в отдельный кабинет. Не в тот, где я когда-то сидела перед операцией. И все равно мне казалось, что стены здесь помнят меня лучше, чем я сама хотела бы помнить себя прежнюю. Врач, с которым мы встретились, выглядел измятым. Не физически — морально. Как человек, которого уже хорошо тряхнули, но он все еще надеется, что отделается малой кровью.

— Полина Андреевна, — начал он, не поднимая глаз, — прежде всего я хочу сказать…

— Не надо, — перебила я сразу. — Не тратьте слова. Мне нужны факты.

Мирон скосил на меня взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде одобрения. Врач заметно стушевался.

— Да. Конечно. На момент вашей операции действительно проводилась процедура сохранения биоматериала. После вашего перевода в палату был подписан документ об отказе от дальнейшего хранения. Но… как позже выяснилось, отказ использовали для перевода материала в донорский блок.

— Кто использовал? — спросил Мирон.

— Формально — администратор и куратор программы. Неформально… — врач запнулся. — Было прямое давление со стороны супруга пациентки и реципиентки.

Мне стало плохо не от слов. От будничности, с которой они были сказаны. Как будто речь шла не о моей жизни, а о складской накладной, которую кто-то подделал.

— То есть мой муж продал мои клетки, а ваша клиника помогла это оформить? — спросила я ровно.

Он сглотнул.

— Формулировка резкая, но по сути… да.

Я вцепилась пальцами в подлокотники кресла так сильно, что ногти заболели.

— А вы знали?

— Тогда — не в полном объеме. Позже появились подозрения. Но доказательной базы…

— Вы просто молчали, — закончила я за него.

Он не спорил.

Я вдруг поняла, что больше не хочу сидеть. Вообще находиться в этой комнате. Видеть его лицо, стены, папки, серые жалюзи, лампу, под которой такие, как он, ломают чужие судьбы и потом прячутся за формулировками.

— Еще один вопрос, — сказала я, уже вставая. — Когда подсаживали мои клетки вашей пациентке, вы хотя бы знали, что она сама потом откажется от детей?

Врач вскинул голову.

— Что?

— Неважно, — бросила я.

Мирон тоже поднялся. Встал рядом так близко, что я почувствовала его плечо. Опору. Стену. Тыл.

— Нам нужны заверенные копии всего, — сказал он врачу. — И отдельно — письменные показания о нарушении маршрута материала, корректировке внутренней документации и роли третьих лиц. Сегодня.

— Это невозможно так быстро…

— Возможно, — Мирон произнес это без повышения голоса. Но в кабинете стало холоднее. — Либо вы делаете это добровольно, либо через два часа сюда приезжают те, кто будет задавать вопросы уже в другом тоне.

Врач побледнел окончательно.

На выходе я молчала. Мирон тоже не лез с разговорами. Только открыл передо мной дверцу машины и ждал, пока я сяду.

Мы отъехали от клиники минут на десять, когда меня наконец прорвало.

— Я ненавижу их, — сказала я тихо. — Всех. Его. Ее. Этого врача. Себя. Всех.

— Себя — убери из списка, — сказал Мирон, не отрываясь от дороги.

— Не могу.

— Придется.

— Ты все время так говоришь, будто я могу просто взять и перестать чувствовать то, что чувствую.

— Нет. Я говорю, что ты не имеешь права добивать себя вместо них. Они и так сделали достаточно.

Я закрыла глаза и отвернулась к окну.

— Знаешь, что самое страшное? — спросила я. — Я ведь все еще иногда думаю, что это какая-то ошибка. Что сейчас кто-то войдет и скажет: «Извините, Полина, перепутали. Это не ваши дети». А потом вижу Лику, как она морщит нос, когда злится, и понимаю, что это мое. Или Нику, которая молчит до последнего, а потом выдает одну фразу — и точно в цель. И мне хочется кричать от того, сколько у них моего. И сколько их жизни было без меня.

Он ничего не ответил сразу.

Только через пару минут, когда мы уже почти подъехали к дому, сказал:

— Тогда проживи с ними все остальное. Все, что впереди. Я не могу вернуть тебе первые четыре года.