просто, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— Тогда что я?

Он не ответил сразу. Вместо этого протянул руку, убрал прядь волос с моего лица и только потом произнес:

— Проблема. Зависимость. Женщина, без которой мои дочери уже не дышат так, как раньше. И я, видимо, тоже.

Я хотела ответить колкостью. Правда. Хотела упростить этот момент, оттолкнуться от шутки, потому что серьезность между нами всегда пугала сильнее, чем скандал. Но не смогла.

Потому что он не играл.

Я видела.

— Ты мог бы говорить это почаще, — прошептала я.

— Ты могла бы не доводить меня до состояния, в котором я начинаю говорить такие вещи.

— Это уже мое профессиональное, — сказала я.

И только тогда он усмехнулся. Едва заметно.

Потом сделал еще полшага. И поцеловал меня. Не жадно. Не так, как в первый раз. И не как на кухне, когда нас снесло друг к другу, будто мы оба летели с обрыва. А мягко. Тепло. С тем редким чувством, от которого в груди не взрыв, а расплавленный свет. Я сама прижалась ближе, обняла его за шею и позволила поцелую углубиться.

— Я ненавижу, когда ты молчишь, — прошептала я ему в губы.

— А я — когда ты отступаешь.

— Значит, будем мучить друг друга дальше?

— Видимо, да.

Я положила лоб ему на плечо и вдруг поняла, что, наверное, это и есть наша форма мира. Мы не станем легкими. Не будем правильными. Не превратимся в пару, которая гладко обходит углы. Мы будем цепляться, спорить, ранить и тут же латать раны. Но пока мы оба не хотим уходить — это еще можно назвать надеждой.

--

Глава 18

Мирон

Я давно не испытывал такого спокойствия, как в те несколько дней после сцены на кухне. Не счастья — до него мне всегда казалось слишком далеко. Именно спокойствия. Полина перестала смотреть на меня так, будто вот-вот всадит вилку в глаз. Девочки окончательно приняли ее как часть своей ежедневной вселенной. Дом наполнился звуками, запахами, привычками, которые я раньше считал раздражающим шумом, а теперь начал замечать как жизнь. Она пекла утром сырники и ворчала, когда Лика тащила из теста сырые куски. Ника приносила ей из сада кривые желтые цветы и клала прямо на разделочную доску. Полина ругалась, но потом ставила их в стакан. Я сидел с кофе и ловил себя на том, что смотрю на это слишком долго.

Наверное, именно поэтому удар пришел особенно точно.

Мне позвонили из охраны кафе. Новый объект Полины я лично поставил под наблюдение, не афишируя этого. После истории с бывшим мужем и клиникой я уже никому не верил на слово. И вот теперь дежурный голос спокойно доложил:

— На складе ночью был пожар. Небольшой. Быстро потушили. Но следы поджога есть. И… на двери черным маркером оставили надпись.

Я уже знал, какую.

Когда я приехал, Полина была там раньше меня. Стояла перед черным входом, бледная, с сжатыми кулаками, и смотрела на копоть. На дверях жирно размазалось: «ЧУЖАЯ МАТЬ».

У меня в голове щелкнуло так, что на секунду потемнело в глазах.

— Кто пустил ее сюда без меня? — спросил я у охраны.

— Она сама приехала рано, Мирон Андреевич…

— Следующий раз не пускайте, пока я не приеду.

— Не надо, — отрезала Полина. — Не на них сейчас.

Она даже не обернулась. Просто стояла перед надписью и дышала так, будто каждое усилие дается через стекло в груди.

Я подошел ближе.

— Это мог сделать кто угодно, — сказал я.

— Нет, — ответила она. — Не кто угодно. Это человек, который знает, куда бить.

Я молчал. Потому что и сам понимал: либо бывшая, либо бывший муж. Других кандидатов почти нет. Случайный хейтер не стал бы писать именно это.

— Полина.

— Не сейчас.

— Посмотри на меня.

Она повернулась. И лучше бы не поворачивалась.

У нее было то самое лицо, которого я уже боялся: каменное, белое и слишком спокойное. Когда человек уже не злится, а уходит в такую глубину боли, откуда потом вытаскивать приходится по частям.

— Они правы, — сказала она.

— Нет.

— Я чужая мать, Мирон. Для этих девочек я и своя, и чужая одновременно. Я не была рядом. Я пришла позже. Не по праву любви, а потому что кто-то когда-то продал меня, а потом случайно всплыло. Ты сам понимаешь, как это выглядит?

— Мне плевать, как это выглядит.

— А мне — нет!

Это был первый раз, когда она крикнула так резко. И в голосе у нее был не гнев. Отчаяние.

— Ты не понимаешь, как страшно мне это носить, — продолжила она уже тише. — Я просыпаюсь рядом с ними и думаю, что не заслужила ни одного их объятия. Они любят меня, не зная, где я была все эти годы. А я не знаю, как объяснить им, что меня не было не потому, что я не хотела.

Я подошел вплотную.

— Ты им ничего не должна объяснять сейчас.

— Должна себе.

— Тогда объясни сначала мне. — Я взял ее за плечи. — Почему ты упорно называешь себя чужой, когда они уже давно считают тебя своей?

— Потому что мне страшно поверить, что это можно не заслуживать годами. Что можно просто быть матерью. Что кровь действительно зовет. Что они… меня выбрали, даже не зная почему.

Я не выдержал. Обнял ее прямо там, у черной двери, у копоти, у мерзкой надписи, которую еще не успели стереть. Прижал к себе так крепко, что у нее не осталось пространства для саморазрушения.

— Послушай меня. Ты не чужая. Не временная. Не случайная. И если кто-то еще раз посмеет сунуться сюда или к тебе — я уничтожу его. Мне уже все равно, сколько потом разгребать.

Она уткнулась мне в грудь и судорожно выдохнула.

— Ты всегда говоришь это так страшно, будто это должно успокаивать.

— А тебя не успокаивает?

— Ужасно. Но почему-то да.

Я коснулся губами ее волос и посмотрел на испачканную копотью дверь.

Все.

Хватит.

С этого момента я перестал играть в законопослушного осторожного человека.

Кто-то решил тронуть мою семью.

И теперь у этого кого-то не останется ни времени, ни пространства, ни шансов.

--

Глава 19

Полина

После пожара я перестала делать вид, что справляюсь. Сначала хотя бы внешне держалась: улыбалась девочкам, ездила в кафе, обсуждала ремонт склада, выбирала мебель, дегустировала новые начинки для безопасного десертного меню, записывала идеи, спорила с подрядчиками. А внутри как будто надломилось что-то базовое. Простое. Право на