последнее ходили только слухи, однако и их было достаточно. Аптекарь считался негласным хозяином Трабастана, и его не без основания побаивался сам градоправитель. Все знали, что этот тип проворачивает весьма тёмные делишки, но даже речи не шло, чтобы отправить его за решётку.

Возможно, впрочем, никто просто за руку не поймал, так тоже бывает.

Я же Аптекаря видела всего однажды, возле, собственно, аптеки, занимавшей весь первый этаж двухэтажного дома. Сам дом тоже принадлежал ему, и стоял не где-нибудь, а в моём любимом Лаикки. К счастью, совсем не в той части, где когда-нибудь будет стоять мой.

Мне было десять. Я уже тогда грезила этим районом, и при всяком удобном случае проникала туда, хотя это было чревато большими неприятностями. Жители не жалели денег ни на что, включая свой собственный покой, а потому нанимали стражников, дабы те гоняли беспризорников и прочую шелупонь. То есть таких, как я.

Стараясь не попадаться на глаза блюстителям порядка, я застыла у бочки-клумбы, покрашенной модной серебристой краской, и делала вид, что изучаю витрину. Хозяин аптеки зачем-то натаскал в неё большие валуны и мох, навтыкал искусственной травы и веток, а на ветках как-то расположил многочисленные флакончики и бутыльки с пробками. Наверное, Аптекарь хотел тем самым показать, что его снадобья были созданы как бы самой природой, а он ей только помогал своим мастерством. Однако ни для кого не было секретом, что Аптекарь использует в работе самую тёмную магию — то есть ту, где в ход идут кровавые обряды и жертвоприношения, иногда даже человеческие. Элихана рассказывала мне об этой неприглядной части своего ремесла, отмечая, впрочем, не столько её неприглядность, сколько трудоёмкость. По словам моей наставницы, этот подход часто использовался в древности, когда другие попросту не были открыты.

«Сейчас существуют более быстрые и лёгкие пути, — говорила Элихана. — Так что об этой ерунде забудь. Я тебя учить ей не собираюсь, а сама ты вряд ли сможешь найти полезную информацию. Разумеется, есть кое-какие книги, но далеко не всем им можно верить; язык менялся с течением времени, и осталось очень мало пособий по древней магии, которые сможет понять современный человек. Может, конечно, придумать — чем в итоге многие и занимаются. Оттуда же растут ноги у этих сказок про духов, якобы дарующих волшебные способности. Всё это, в лучшем случае, оказывается абсолютно бесполезным. В худшем — приводит к весьма плачевным, а главное, к неточным результатам».

Однако Аптекарь явно как-то заполучил нужные книжки, потому что, не являясь Мастером Магии, можно было достичь таких высот только с помощью тёмной науки. А его зелья и порошки творили великие дела: исцеляли неизлечимые, казалось бы, болезни, создавали невидимые границы для вредных насекомых, причём эти границы действовали годами — и делали какого-нибудь фермера на выселках настоящим богачом; наводили дурман на того, кто вдыхал пар из разбитого пузырька, порабощали волю и вдохновляли.

Но витрина, чего греха таить, выглядела приятно и располагающе.

Итак, я стояла у бочки, а Аптекарь как раз решил выйти на улицу, выкурить трубку. То ли курить в самой аптеке было опасно, то ли просто размяться решил. Высокий, худой; волосы короткие, тёмные с редкой проседью, и такая же бородка.

Несмотря на то, что дело происходило промозглой осенью, Аптекарь перед выходом не соизволил накинуть ни сюртука, ни плаща. Так и стоял в брюках и жилете, из-под которого высовывались рукава удивительно белой сорочки, закатанные до локтей. Очень хорошо помню его руки, державшие трубку и спичку: тощие, даже какие-то костлявые, с большими фалангами и выпуклыми венами. Он увидел меня боковым зрением и тотчас же повернул голову. Выпустил облачко дыма во влажный осенний воздух и замер, глядя на меня в упор тёмными глазами из-под густых, вразлёт, бровей. Нос у него был какой-то загнутый, как клюв коршуна.

Несмотря на свой возраст, я не отличалась впечатлительностью. И всё же этот взгляд заставил зашевелиться короткие волоски на моей шее, под неизменным, перехваченным несколькими лоскутками хвостом. Если бы Аптекарь мог уничтожать глазами, меня бы уже не было. Я, в своих обносках, выглядела оскорблением этой чистой красивой улицы, этой серебристой бочки, этих ярких, тонко пахнущих осенних цветов. Мусором, который следовало вымести.

— Нравится? — хрипло спросил Аптекарь.

Оцепеневшая под этим взглядом, я смогла лишь вяло кивнуть. Не моргая, я таращилась на грозу Трабастана и мечтала оказаться как можно дальше. Однако и шагу не смела ступить.

— Мне тоже нравится. Я вообще люблю свою работу… — Он снова коснулся губами трубки и на одно благостное мгновение смежил веки. — Между прочим, всё это — настоящие снадобья. Каждое потребовало от меня много сил и времени. И мастерства. Например, вон в том тёмном пузырьке заключена душа одной маленькой стукачки, настоянная на ста тридцати травах. Как она, бедняжка, кричала, когда я эту душу из неё вынимал… Но иначе ничего не получилось бы. Зато теперь я могу вызывать дождь, если мне надо. Вынимаю пробку, держу пузырёк открытым секунды три — и сразу начинает портиться погода… Показать?

Губы его расплылись в улыбке — той самой, которой он, наверное, встречал своих богатых клиентов. Но я увидела улыбку убийцы, более того, улыбку человека, который действительно может вынуть душу.

Я попятилась, развернулась и бросилась бежать.

Позже я поняла, что он меня просто пугал. Решил, что я шпионю для кого-то, и захотел проучить.

Но и по сей день сомневаюсь, что всё в его словах было выдумкой.

…Лицо Аптекаря привиделось мне так явно, словно бы он стоял передо мной воочию. Воспоминания было достаточно, чтобы заставить меня содрогнуться; и я содрогнулась — что, впрочем, не сбило меня с мысли.

Я насела на Развежа. Вытянуть что-то из моего бывшего товарища оказалось непросто, к тому же он почти ничего не знал. Потому что в здравом уме никто в дела Аптекаря соваться не станет («Не станет, ясно?!»). Всё, что было известно моему бывшему приятелю — это то, что люди Аптекаря трутся вместе с проворным торговцем. Развеж сам видел, как они по его указанию носили клетки вон на то судно с бортами цвета обожжённой глины.

Дальше дело было за малым. За пару монет я узнала у остальных своих приятелей, по каким дням уходит в плавание интересовавшее меня судно. Выяснилось, что по двадцать третьим, в первую и четвёртую четверти.

Казалось бы, этой информации было достаточно, чтобы идти к Сатару, однако мне крупно повезло — по крайней мере, тогда я так подумала. Потому что шёл именно